Нет в России человека, которому был бы незнаком один из символов блокадного Ленинграда - «Разорванное кольцо». Многие ли знают имя автора этого памятника.
Константин Михайлович Симун умер 4 сентября этого года. В Америке. В Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме прошел трогательный вечер его памяти. А по большому счету, город над вольной Невой в очередной раз «не заметил потери бойца». Да какого «бойца»!..
Из десяти петербуржцев разных поколений, опрошенных автором этих строк четыре года назад вблизи дома, где жил Константин Михайлович, не оказалось ни одного, кто бы не знал этого памятника, и ни один не назвал автора.
Константин Симун как человек не обделённый не только большим талантом, но и чувством юмора, лишь посмеялся: «Соседи по дому знают, это точно. Однажды подходит изрядно подвыпивший сантехник: «Ты - автор этого?..», и на пальцах показывает «Разорванное кольцо». Это дорого стоит. Ни одну скульптуру Микеланджело никто не пытался показать на пальцах!..»
Четыре года назад Константин Симун приезжал из Бостона в родной город буквально на несколько дней - как участник IV Балтийской биеннале. Познакомила нас (по моей просьбе) давняя хорошая моя знакомая профессор кафедры междисциплинарных исследований и практик в области искусств, директор Музея современного искусства имени С.П.Дягилева СПбГУ доктор искусствоведения Татьяна Юрьева, за что ей, пользуясь случае, не могу не выразить признательности. Благодаря Татьяне Семеновне, Константин Михайлович (Михелевич) в своём чрезвычайно напряжённом графике пребывания в родном городе смог выкроить время для встречи со мной.
Предлагаемое вашему вниманию интервью из собираемой мной книги «Узелки блокадной памяти» дважды было опубликовано: в сокращенном виде в несуществующей ныне газете «Невское время» и в газете «Русский инвалид», аудитория которой, к сожалению, невелика, - к 85-летию выдающегося скульптора.
- Константин Михайлович, любому здравомыслящему человеку покажется странным - памятник, ставший одним из символов блокадного Ленинграда создал человек, изгнанный из Академии художеств… Кстати, с какой формулировкой?
- Я её помню не хуже любимых стихов Пушкина: «за упорное сопротивление следовать школе в работе над этюдом». Более идиотской придумать нельзя. Говорю своему другу художнику Володе Волкову: «Мне кажется, документ с такой формулировкой я могу продать за сто рублей». Он: «Да ты копии можешь продавать! Каждую по сто рублей».
- Вас исключают из института, но буквально на следующий год вы становитесь членом Союза художников. Как такое стало возможным?
- Вступление в Союз для меня было единственной возможностью работать скульптором. Союз давал своим членам и мастерские, и заказы. В Академии мне за все мои работы поставили двойки, и меня как бы оставили на второй год. И я пошел в Союз – а куда мне было жаловаться? В то время было противостояние Академии и Союза художников. Вера Васильевна Исаева, Михаил Аникушин и многие другие скульпторы были последователями Александра Терентьевича Матвеева. А в Академии царствовал Манизер и те, которые вместе с ним изгнали Матвеева из Академии, где он лет тридцать преподавал и даже одно время директорствовал. Матвеев в Советском Союзе был под запретом – как Лев Давидович Троцкий. Я, разумеется, ни сном, ни духом об этой конфронтации не ведал.
В Союзе художником меня знали - будучи студентом, я участвовал в проходившем в Москве в 57-м году Международном фестивале молодёжи и студентов. Получилась опять же парадоксальная ситуация. В Академии - практика по работе с камнем. Задумал я сделать портрет актрисы Нины Мамаевой. Вылепил, отформовал, а преподаватель Игорь Всеволодович Крестовский (сын автора «Петербургских трущоб») не выдаёт мне мрамора, хотя как студенту он мне полагался. Деньги на мрамор – 250 рублей - дала мама. Я вырубил бюст Мамаевой. Эта моя работа и получила первую премию на фестивале. Когда же Крестовский устраивал выставку студенческих работ из камня, он хотел взять Мамаеву, но я не отказал. Крестовский сказал буквально следующее: «Кто же знал, что ты такое сделаешь?!»
- При приеме в Союз за вас проголосовали единогласно?
- Я этого не знаю, но не могу сказать, что меня приняли на «ура». Решения я дожился в коридорчике, волновался как перед серьёзной медицинской операцией. Выходит из зала заседаний Синайский. «Аникушин пыжится», - только и сказал Виктор Александрович.
- Каким образом вы оказались причастны к созданию памятника на Вагановском спуске?
- Случайно. Ещё в конце 50-х я, заняв денег, купил у наследников известного скульптора Шервуда его мастерскую. Леонид Владимирович создал памятник адмиралу Макарову в Кронштадте, на гонорар он и приобрёл землю, и построил мастерскую. Когда началась застройка Пискарёвки, мастерская оказалась под угрозой сноса. Вот я и отправился в Штаб по благоустройству города. Штаб занимался и созданием «Зелёного пояса Славы».
По приглашению Штаба в числе других скульпторов и архитекторов я приехал на Вагановский спуск – на место, где Дорога жизни выходила на лёд Ладоги. Там сплошные горизонтали: небо – горизонталь, вода - горизонталь, берег – чахлые деревца.
Архитектор Филиппов вышел на середину дороги: «Я думаю, здесь необходима вертикаль». Подразумевался, очередной обелиск. А это - как кол в землю вогнать!
Над иными своими скульптурами я работаю годами, а тут моментально в воображении возникло «разорванное кольцо». Но я никому ничего не сказал. Ни коллеги, ни «ответственные товарищи» меня бы не поняли.
Вечером сделал гипсовый эскиз «Разорванного кольца». На следующий день позвонил архитектору. «Мы уже работаем над проектом», - сказал он. (Понятно: меня «отшили»!) «А я уже сделал модель!» Филиппов приехал посмотреть «эскизик», работа ему понравилась. Когда я принёс модель в райком партии, идея и там всем понравилась. Только один ответственный, но трусоватый, товарищ спросил: «А не абстрактная ли это скульптура?» Пришлось разъяснять: «Что вы! Вот это - дорога в Ленинград, а это – на Большую землю». Так что «Разорванное кольцо», можно сказать, появилось, как говаривал Салтыков-Щедрин, по недосмотру начальства.
- Константин Михайлович, вертикально поставленное «разорванное кольцо» - это и доминанта, и арка Победы. Объясните только, почему дуги идут внахлёст?
- Если бы вы спросили у Бетховена: «А почему у тебя тут звучит вот так?», он мог бы вас послать подальше. Я сам не знаю. Но знаю: убери нахлёст, и памятника не будет. Ничего не будет! Моя жена увидела в нахлёсте космические лучи, которые никогда не пересекаются. Я и сам иногда думаю: не начало ли это бесконечности? Сейчас так думаю. А тогда – возник некий образ, и всё.
- Знаете, что ещё удивляет? Абстракция, а берёт за душу!
- И об этом я тоже иногда думаю – абстрактное, конструктивистское решение, не более того, но и сейчас, когда я бываю у мемориала, хватает за душу. Мне нравится квадрат Малевича, но он не трогает. Только не подумайте: сидит человек и нагло хвалит свою работу. Мне и самому это любопытно. Честное слово. Вскоре после открытия памятника ко мне в мастерскую приехал секретарь Калининского райкома Широков. Сказал, что его памятник растрогал до слёз, спросил: «Как тебя отблагодарить?» - «Спасибо, мне ничего не надо». Если бы этот вопрос мне задали сейчас – я бы список составил.
- Почему секретарь именно Калининского райкома?
- Каждому району города отвели по определённому участку «Пояса Славы». Калининскому достался Вагановский спуск.
- А почему «отблагодарить»?
- Всю работу я выполнил на добровольных, как тогда говорили, общественных началах. Заказа не было - не было и денег.
- Памятник одним человеком не создаётся. Интересно, рабочие, отливавшие монумент, строительные, дорожные и прочие специалисты тоже трудились «на общественных началах»?
- Все что-то получали. Включая экскаваторщика. Только я не получил ни тогда, ни до сих пор – ни гроша! Я уж не говорю об авторских отчислениях с открыток, конвертов и прочей печатной продукции с изображением «Разорванного кольца». С памятных значков. Мне на телевидении однажды сказали: «Если бы вам дали каких-нибудь двести рублей, вы бы не смогли говорить, что вам не заплатили». Это так. Но дело ведь не в деньгах.
В Бостоне одна наша с вами бывшая землячка как-то меня спросила: «Тоскуешь по Ленинграду?» «Тоскуешь»! Не то слово! Я мечтал о Ленинграде во время войны, в Кировской области. Когда возвращались из эвакуации, стоял у двери товарного вагона и не мог дождаться, когда же появятся контуры любимого города. Кстати, для того, чтобы быть изгнанным из Академии художеств, мне нужно было в неё поступить. А меня не принимали…
- По пятому пункту?
- Как вы догадались? (Смеется.) А в Эстонский художественный институт приняли! Месяц проходит, у меня начинает внутри всё переворачиваться – я ощущал физическую боль. Мне надо было на поезде приехать в Ленинград, постоять у Обводного канала (даже не ходить к Эрмитажу, в Летний сад и так далее), и я на месяц мог возвращаться в Таллинн и там спокойно учиться. Так продолжалось, пока маме не удалось перевести меня в институт Репина - он же Академия художеств.
- В таком случае, как объяснить то, что вы живёте преимущественно в Америке?
- Ваш вопрос для меня – больной… В Америке с начала 80-х жил мой сын. В 88-м Вадима не стало. Я, жена и дочь Соня поехали на похороны. У нас и в мыслях не было уезжать из Ленинграда, но выяснилось, что нашу трёхлетнюю внучку собираются определить в чужую семью. В результате многочисленных судов мы добились опекунства, но не получили права вывезти её из Штатов. Пришлось оставаться там. Внучка выросла, но никто теперь и разговора не заводит о возвращении в Россию. Один я и мотаюсь туда-сюда. Благо, есть где жить – квартиру у нас не отняли.
- Вы мечтали быть скульптором?
- Нет, живописцем. В эвакуации я был в детском доме. Педагоги и воспитатели – женщины. Мужчина только один - Гена Старовойтов. Он рисовал матросов в клёшах, а женщины по его рисункам вышивали крестиком. За то, чтобы я мог смотреть, как Гена рисует, он с меня брал бутерброды. Теперь я думаю, это был нормальный бизнес.
Вернувшись в Ленинград, я отправился во Дворец пионеров – поступать в художественную студию. Нарисовал акварелью базар. Меня приняли. На бумажке написали, когда в какую комнату прийти, где мне предстоит заниматься. Бумажку я потерял. «Найду, - думаю, - студию и так, буду открывать все двери…» Открыл одну, вторую, третью дверь – женщина, как потом выяснилось, Валентина Китайгородская: «Чего стоишь? Заходи!» Валентина Николаевна дала мне кусок глины, и я вылепил то ли кошечку, то ли собачку. Ей понравилась моя работа. И я стал заниматься у неё в студии лепки. Когда Валентина Николаевна получила приглашение преподавать в СХШ – Средней художественной школе, она с собой взяла трёх своих студийцев, в том числе меня.
- Как я понимаю, блокадная тема продолжает для вас оставаться актуальной?
- Вы про конкурс на памятник «Детям блокады» на площади Мужества? Да, опять – война, опять - блокада… Нобелевскую премию по литературе присудили французскому писателю Патрику Модиано, основная тема творчества которого – Вторая Мировая война. Он родился летом 45-го, после Победы, и, естественно, войны не знает. В одном из интервью Модиано сказал, что одержим своей предысторией. Так и я - одержим своей предысторией. В отличие от него, я пережил войну, маленьким мальчиком. И когда объявили конкурс на памятник на площади Мужества, я не мог не принять в нём участия. Тем более, что я любитель участвовать в конкурсах, хотя никогда в них не выигрывал…
P.S. На площади Мужества в 2018-м, к 75-летию прорыва блокады Ленинграда, установлен памятник, созданный скульптором Евгением Ротановым, называется он «Мужеству ленинградцев»…
В один из январских дней этого, 2019 года, мне предложили принять участие в Круглом столе в Областной библиотеке. В лекционном зале была развернута большая выставка, посвященная 75-летию полного освобождения Ленинграда от блокады. На многих обложках книг, на плакатах и открытках, либо фотография «Разорванного кольца», либо его символическое изображение. Я поинтересовался у собравшихся, кто автор памятника. Константина Симуна назвала только библиотекарь…
Автор текста – Владимир Желтов