На следующий день, вполне протрезвев, Джойс не отказалась от желания идти в локацию. Как и предсказывал ее зять, она чувствовала себя скверно после пунша Дерека, и каждый раз, когда наклоняла голову, ей казалось, будто внутри ее черепа медленно перекатывается из стороны в сторону огромный тяжелый шар. Из-за этого шара, иногда казавшегося ей собственным мозгом, но сжавшимся и затвердевшим, как высохший в скорлупе орех, трудно было сосредоточиться.
Однако совершенно четко стучала в голове одна мысль: на следующей неделе она будет участвовать в марше. Эта мысль, по существу, превратилась в навязчивую идею.
Джойс отправилась на встречу с мисс Мальхерб в штаб по проведению кампании гражданского неповиновения, желая еще раз подтвердить свою просьбу, высказанную накануне. Мисс Мальхерб, как и предыдущим вечером, вежливо выслушала девушку. Она была внимательна и добра, поблагодарила Джойс, а потом спокойно объяснила, что в подобной акции может участвовать лишь член организации— Движения гражданского неповиновения.
— В таком случае я хочу сейчас же оформить свое вступление,— сказала Джойс.
Сегодня она была одета в светлое, гармонирующее с бледностью ее лица льняное платье, в квадратном вырезе которого на обнаженной шее красовалось маленькое ожерелье из мелких жемчужин — подобные ожерелья дарят девочкам, а затем в каждый их день рождения прибавляют по одной жемчужине.
Мисс Мальхерб ответила, что Джойс, бесспорно, вполне могла бы присоединиться к движению, но, возможно, этим и следует ограничиться. Даже такая поддержка была бы весьма ценной.
Но нет, Джойс не соглашалась — ей хотелось действовать, она желала наравне с другими участвовать в марше. Из конторы она ушла только после того, как официально оформила свое участие в Движении гражданского неповиновения.
Спустя два дня она снова пошла в штаб переговорить с Джессикой Мальхерб. На этот раз кроме мисс Мальхерб там было еще несколько человек. Они встретили ее улыбками, будто старую знакомую. Мисс Мальхерб стала говорить о серьезности задуманного Джойс шага.
Понимает ли она, что ей грозит тюрьма? Осознает ли, что участники движения предпочитают тюремное заключение штрафу? Даже если она не думает о себе, как отнесутся к ее поступку родители, родственники?
Девушка ответила, что двадцать один год ей уже исполнился, что у нее есть только мать в Англии и ни перед кем она не должна отчитываться. Вернувшись домой, Джойс не сказала о своем решении ни сестре Маделин, ни зятю.
Наступившее, наконец, утро вторника выдалось сырым и прохладным. Джойс, одеваясь, удивилась обыденности, будничности своих действий — уже это само по себе указывало на необычайность дня. На душе было пусто, руки стали как ледышки. Вместе с зятем она доехала до города на его машине.
Все кругом было усыпано опавшими листьями джакаранды. На дороге их было не меньше, чем на деревьях. Наскоро перекусив в городе, она села на трамвай, шедший в сторону Фордсбруга, района, где вместе с белыми бедняками жили индийцы и цветные и где, как было договорено, должны были собраться участники Движения гражданского неповиновения.
Прежде ей не приходилось бывать в этой части Иоганнесбурга Адрес дома, где собирались участники марша, она записала в книжечку с обложкой из клетчатого шелка, которую сейчас робко сжимала в своей маленькой руке. С собой она взяла лишь белую шерстяную кофточку, обулась в легкие без каблуков туфли. «Непонятно, почему все время кажется, будто я собираюсь в какую-то длительную экспедицию, требующую тщательной подготовки,— думала она,— ведь на самом деле все кончится за какие-нибудь полчаса. Джессика Мальхерб сказала, что мы внесем залог и к половине пятого вернемся домой».
В трамвае она совсем не обращала внимания на пассажиров, да и они вроде бы не замечали ее, хотя разница между ними резко бросалась в глаза. Худые, желтокожие дети; мужчины со слезящимися глазами, которые выродились в жалкие неопределенного возраста создания; грузные, с распухшими ногами женщины с какими-то газетными свертками; молоденькие светлокожие фабричные девчонки, которые, заколов засалившиеся курчавые волосы на манер модной прически и размалевав заносчивые, наглые физиономии румянами и губной помадой, пытаются сойти за белых девушек.
Даже если отбросить социальное различие, так заметное даже в одежде, Джойс, сидевшая среди этих пассажиров, выглядела настолько несхожей с ними, настолько отличалась от них, что можно было предположить лишь одно из двух: или она волшебница — верх совершенства, нечто исключительное, Ариэль среди Калибанов, или это очаровательное создание появилось на свет раньше срока и поэтому прекрасна, как прекрасен до срока извлеченный из чрева матери ягненок — слишком хрупкий, не приспособленный для самостоятельной жизни.
Она сошла на указанной ей остановке и медленно направилась вверх по улице, вглядываясь в номера домов. Понять, как далеко ей предстоит идти и в правильном ли она идет направлении, было довольно трудно, так как цифры над дверями полу стерлись или были нечетко написаны, а то вообще отсутствовали.
Как и в большинстве кварталов бедняков, жилые дома шли вперемежку с торговыми лавками, кое-где жилища использовались под деловые конторы, а над некоторыми лавками, по-видимому, жили их владельцы со своими семьями. Улица называлась Цветочной, хотя на ней не росло ни цветов, ни деревьев.
На большинстве лавок красовались названия индийских фирм, коряво нацарапанные на самодельных деревянных вывесках или по прихоти «художника» пышно намалеванные на дверях причудливыми завитушками желтой и красной краской:
«Мунсамми Даду, скобяные изделия, дамская модная одежда и другие товары»
«К. П. Пател и сыновья, торговля фруктами»
«Валлабхир, магазин случайных вещей»
Какой-то сапожник забил рамы веранды своего крохотного дома, превратив ее в мастерскую, а над входом вывесил огромный старомодный черный железный сапог.
Из таких домов пахло гнилыми фруктами. Худые, шоколадного цвета дети таскали на руках своих меньших родичей. На веранде крохотного жилища-лавки тощий светлокожий мужчина в рубашке ругал на африкаанс полную, сидевшую на ступеньках женщину. Индианка в сари и в европейских туфлях на высоких каблуках барабанила в дверь другой половины дома. Чуть подальше притаился совсем небольшой домик, почти полностью скрытый от глаз обвившим его жадным плющом. На двери сверкала начищенная до блеска бронзовая дощечка с фамилией и часами приема индийского врача.
Улица, по которой шла Джойс, была довольно тихой, повсюду царила атмосфера равнодушия и апатии, свойственная всем предместьям, где обитатели ведут скромный, замкнутый образ жизни. Вдруг она услышала пронзительный пьяный хохот. Он доносился из-за ржавой, рифленого железа стены, видимо окружавшей двор.
На улице возле стены, на клочке жесткой, пробившейся сквозь песок и гравий травы, которая с трудом, но подчас все же находит себе место на хоженой-перехоженной городской мостовой, сидел человек. Подойдя ближе, девушка увидела, что это была белая женщина, одна из тех несчастных, что вечно спешат куда-то с отрешенной целеустремленностью отверженных.
Джойс не испытывала ни жалости, ни отвращения к этой женщине, будто, начиная с сегодняшнего дня, само участие в движении против социальной несправедливости излечило ее от пустой сентиментальности. Нет, она не стала отводить взгляд, а совершенно спокойно посмотрела на голые, грязные, загоревшие ноги с задубелой кожей. Но по отношению к молодой светлокожей мулатке, стоявшей с ребенком на руках у калитки соседнего дома, она лишь ощутила, да и то с какой-то бесстрастностью, неосознанное сочувствие, потому что той выпало жить рядом с сомнительным заведением
Продолжение...