Он откинул назад голову и засмеялся. Стало видно, что у него не хватает нескольких зубов.
— Интересно, как-то вы заговорите завтра, Маккой? — спросил он, отстраняя ее и сотрясаясь от смеха, на глазах у него выступили слезы.— Ох, интересно, как вы заговорите завтра?
— Как и вы,— ответила она, безмерно расхрабрившись, хотя это прозвучало тихо, застенчиво и необычайно нежно для банальной шутки,
— Давайте немного выпьем,— предложил он, будто знал ее давным-давно и обращаясь к ней так, точно она была вроде Джессики Мальхерб.
Он повел ее обратно к бару. Она шла, мерно покачивая рукой, зажатой в его руке, словно прогуливалась с кем-то из друзей на танцах в загородном клубе.
— Я обещал выпить с Раджати,— сказал он.— Куда только он запропастился?
— Тот, с которым меня познакомили? — поинтересовалась девушка.— Тот, с высоким, открытым лбом?
— Индиец? — спросил он.— Нет, того зовут Махиндер. А это его кузен, муж Джессики Мальхерб.
— Она замужем за индийцем? — девушка внезапно остановилась среди танцующих.— Это правда?
Известие пронзило ее, вызвав нервную дрожь. Она была потрясена, будто услышала неожиданную приятную новость о человеке для нее значительном и важном.
Джессика Мальхерб, ее имя, ее идеи ворвались в жизнь Джойс еще в Англии. Даже там она нередко читала в газетах о Джессике Мальхерб: дочь скромного фермера-бура, который именем сурового кальвинистского бога отрекся от своего чада за ее антинационализм и радикальные взгляды; девушка с фермы, разместившейся далеко в вельде (Джойс помнила, что еще в детстве из окна поезда видела такие фермы), она работала на фабрике и занималась самообразованием.
Впоследствии профсоюз отправил ее изучать историю международного рабочего движения — эта девушка даже участвовала в переговорах с министрами и, как Джойс узнала, подвергалась за свои убеждения арестам. Та самая Джессика Мальхерб, которая была чуть ли не первым человеком, встретившимся Джойс на этой вечеринке, человеком, оказавшимся с виду похожим на холеную английскую леди с жемчужным ожерельем, благоухающую дорогими духами, какую увидишь разве что в лондонском ресторане.
Индиец! О, это уже была последняя капля. Великолепно! От такого весь мир мог перевернуться — мир отца Джессики Мальхерб. Индиец!
— Старина Раджати— сказал о нем Нтвала.
Но его никак не удавалось отыскать в толпе. Девушка представила себе красавца индийца с выпуклым лбом, похожего на ученого. И вдруг ей припомнился случай, как однажды в Дурбане она разговаривала через прилавок с индийским юношей-продавцом. Они с сестрой оказались в индийском квартале и зашли в лавку за шелком. Шелк был нужен ей, и тихим голосом она попросила юношу за прилавком отрезать ей небольшой кусок. Он ответил так же тихо и спокойно:
— Очень жаль, но шелк определенной длины, он предназначен только для сари, и резать его нельзя.
У юноши были красивые, ничего не выражающие глаза, и казалось, будто разговор происходит во сне. Совсем крохотная лавчонка размещалась в подвале. В ней сильно пахло ладаном. Такой же запах был в деревенской церквушке, где лежала бабушка, перед тем как ее опустили в могилу.
Такое же благоухание разливалось в саду матери летними ночами. Запах смерти и цветов — смесь, какой нередко бывает и сама жизнь, сплетая воедино уродство и красоту, привлекательность и безобразие. А как только они с сестрой вышли из той лавчонки, они заметили, что следом идет какой-то весьма неприятный тип.
Невольно они покрепче прижали к себе сумки, а потом, чтобы только отделаться от преследователя, вошли в переполненный магазин, однако субъект близко подошел к ним в стал непристойно шутить. У него было, как им показалось, неопределенное евро азиатское лицо, но они не решились бы с уверенностью сказать, был ли он индийцем. Он вызывал такое отвращение, что они вообще не признали в нем человека.
И теперь здесь, у Дерека, в гомоне толпящихся людей она пыталась вспомнить голос того юноши, произнесшего так четко запомнившиеся ей слова. И вдруг она стала машинально повторять странное окончание фразы: «ре-зать-нель-зя, ре-зать-нель-зя»...
Потом она танцевала с Дереком.
— Ты сегодня выглядишь прелестно, голубушка,— сказал он, прикоснувшись влажными губами к ее уху.— Прелестно.
— Дерек, а который из них Раджати?
Он убрал руку с ее талии.
— Вон там,— показал он, но тут же снова обнял ее и закружил в танце.
Она увидела только Махиндера Сингха и Мартина Матлонго — высокого веснушчатого мулата, да спину и шею какого-то темно кожего с толстым, как у бизнесмена, валиком жира над воротником.
— Который? — переспросила она.
Но на этот раз он указал на группу, где находились только белые, и она не стала больше спрашивать.
Музыка прервалась неожиданным скрипучим взвизгом, будто вдруг сняли иглу с середины пластинки. Видимо, кто-то хотел про изнести тост. Но оказалось, что собираются петь. Мартин Матлонго, малыш Шабалала, две цветные женщины и огромная африканка в зеленых туфлях на пробке встали рядом, положив руки на плечи друг другу.
Когда в комнате стихло, они запели на каком-то из языков банту; запели необычайно красиво; мужские голоса звучали низко и нежно, женские — высоко и страстно. Когда хор умолк, девушка спросила у оказавшегося рядом с ней Эдди Нтвала, о чем была песня. Он ответил таким тоном, словно не он только что танцевал с ней и не они перекидывались ироническими шутками:
— О, это о молодом парне. Он идет и видит девушку, которая работает на ферме своего отца.
Рой Уилсон усмехнулся и дружески хлопнул его по плечу.
— Эдди никогда в жизни не видел фермы. Он родился и вырос в локации «Апекс».
Затем Мартин Матлонго — под крупным, сильным, с широкими губами лицом которого прилепился галстук-бабочка в крапинку — вдруг вышел вперед и запел «Old Man River». Было что-то обидное, вызывающее и в то же время постыдно просительное в том, как он пел эту старинную мелодраматическую песню рабов, и в том, как он, преклоняя колени, простирал огромные руки с розовыми ладонями. Черные в комнате смотрели на него с усмешкой, как на кривляющуюся обезьяну. Белые казались пьяными, их лица были бесстрастны.
Джойс Маккой впервые за весь вечер, с того момента как их познакомили, очутилась поблизости от Джессики Мальхерб. И теперь, когда ей стало особенно не по себе от того, как этот цветной поет негритянскую песню, она стала винить в происходящем Джессику. Это было ясно по ее взгляду. Она переложила вину на женщину, словно та могла все поставить на свои места, а между тем на тщательно накрашенном непроницаемом лице Джессшоне отражались ни зловещее замешательство других белых, ни переживания черных.
Девушка почувствовала себя так, будто готова была вот вот расплакаться, но на этот раз все походило на прелюдию к чему-то иному. Она с трудом — ноги уже почти не слушались ее — протиснулась сквозь толпу, вежливо и вполголоса извиняясь, как учили ее все двадцать два года жизни, прошла мимо пьяно глазевших на все гостей. И подошла к лидеру профсоюза, к ветерану скитаний по политическим тюрьмам — к этой женщине с блестящими волосами, от которой исходил аромат дорогих духов.
— Мисс Мальхерб,— сказала она, и по ее смущенному выражению лица можно было предположить, что речь пойдет о приглашении на прием, устраиваемый в саду.— Мисс Мальхерб, прошу вас, разрешите мне пойти с вами на будущей неделе. Я хочу участвовать в марше...