Глава третья. Даша Красильникова
Часть четвертая
И именно здесь, сейчас, стало беспокойно за Ванечку. Только здесь, в столице, в этом древнем городе, где пересекались нервы многомиллионной державы, превращаясь в сгустки энергетически насыщенных полей, дающих не всякому внимательному считывать с себя информацию, — только здесь ощутила опасность, которая угрожала ей и Ванечке. Опасность таилась в том, что из стен своего провинциального интерната они явились в зрелое общество как бы новорождёнными для холодно-равнодушной мачехи, но этого ещё не познавшими, а потому доверчивыми, с открытыми сердцами, не готовыми к жёсткости общества, к его устоям, к тонкостям приспосабливаться к нему и адаптироваться в нём. А ведь её Ванечка такой гордый, такой независимый, прямолинейный... Качества, в общем-то, достойные, ею любимые и уважаемые... Но слишком уж пугающе жёстко внедрялся он в предоставленную государством жизнь, явно его не устраивающую. А ведь известно, что сила жёсткого действия неминуемо должна ожидать равное по жёсткости противодействие...
... На московском вокзале случайно услышала разговор двух военных, офицеров, побывавших на какой-то войне в Афганистане. Но они называли эту страну короче — Афган...
— Войну-то... никто не объявлял, — тихо говорил капитан капитану.
— А воюем... Нас убивают — мы убиваем... До Афгана страна, вроде, правильная была... А теперь... весь Мир, похоже, от нас отворотило! Окрысились все на нас!.. Оно и так любовью Запада да Востока не избалованы были, а ныне — полный капец!
— Да уж... — соглашался второй. — Потому и на пленных наших Конвенция Международная не распространяется — гробят моджахеды наших — нет статуса пленных!.. Похоже, маразматики наши кремлёвские к «светлому будущему» уже не доведут — мозги в жопу сместились!..
... Вздохнула, засыпая с грустью и тревогой, переживая, что вместо того, чтобы быть рядом с Ванечкой и беречь его, она находится далеко
— Здесь, и не может быть той мягкой прослойкой, которая смягчила бы столкновение тех самых противодействующих сил: светлую жёсткость души Ванечки и смутно просматриваемую, сквозь камуфляж кичливых лозунгов и пышную бутафорию фраз идеологии, зыбкую, обманчивую твердь общества их Родины.
Утром проснувшись, нашла на столе записку: «Доброе утро, колдунья! Ушёл в магазин за продуктами. Если кто явится — впусти, пусть ожидают».
Улыбнулась. Приведя себя в порядок, принялась сноровисто убирать в комнатах. В дверь позвонили. Открыла.
Перед ней, опираясь на инвалидную трость, стоял парень, лет двадцати пяти, долговязый, с суровым, неулыбчивым лицом, на котором вековой, казалось, печатью зацементировалось долгое страдание. Под защитного цвета ветровкой расстегнутой на груди, гордо выглядывала взмокшая у шеи тельняшка. Невольно, она напомнила ей об отце. «Надо бы съездить к нему» — подумала мельком, стоя в растерянности под измождённым взглядом серых глаз.
— Я к Юрию Михайловичу... К Таргасову я... — пояснил он. — Дома?
Проходите, посторонилась сочувственно. — Он скоро будет Велел обождать.
Вошёл. И с состраданием наблюдала, как трудно, почти волоком, передвигает тот, физически сильный, ногу, страхуя координацию движений свободной от трости рукой. В прихожей стал снимать туфли, его качнуло из равновесия она поддержала, кинулась помочь разуться, но спохватилась:
— Не разувайтесь! Я протру за вами.
Он послушно прошёл дальше, устало и тяжело присел на стул, искажаясь лицом от боли.
— Вам бы костыли... — выпалила сочувственно. — Легче же передвигаться...
— На костылях меня девки не любят! — с горькой весёлостью усмехнулся он. — Даже в сторону мою не смотрят, шельмы! Глядя, как протирает она за ним вымытый до него пол, спросил, вздохнув виновато:
— А ты, сестричка, кто же здесь будешь? Что-то не видел тебя тут раньше...
— Даша я, — смутилась от внимания к себе, выжимая тряпку. И тихонько, несмело пояснила: — Я только со вчерашнего дня здесь. Учиться у него приехала и... стажироваться...
— Да ну! — удивлённо повернул он к ней голову, и от этого новая гримаса боли исказила его лицо, и без того вымученное долгими, похоже, физическими страданиями. А всё же улыбнулся: — Тоже, выходит, колдунья?
Смутилась окончательно. Лицо запылало. Но тут же упрямо и гордо выпрямилась, улыбнулась открыто, развела руками:
— Выходит, так — колдунья я!
— Наверняка, добрая... — серьёзно установил он. — Бьюсь об заклад, что так и есть... — Голос его стал хриплым, злость заходила желваками на скулах его. — Два года плашмя лежал!.. — Под себя ходил!.. Пролежни гнить стали!.. Две операции на позвоночнике!.. Военные хирурги!.. А приговор один: ранение серьёзное, не ходок, постель, жизнь в горизонте, неподвижность! Представляешь?! Мать одна... Сама надорванная... Стреляться хотел — уже и обрез достал! Да мать нашла... Разрыдалась — жуть! Надоумил кто-то — и... сюда она меня, к колдуну этому... Как Уж кудесничал надо мной — не понял я. Не один раз кудесничал. Сначала измял всего — так щупал, миллиметра на теле не осталось, какой не обшарил он пальцами! А всё ж таки нашёл, что искал!.. Через две недели, как предсказано им было, на костыли я встал... А ныне, сестричка, праздник у меня: без костылей к вам дотопал, с палочкой одной! Поклониться ему хочу да порадовать результатом...
— Рада за вас! — Она действительно радовалась вместе с ним, и он это чувствовал. — А что случилось с вами, если не секрет?
Глянул исподлобья. Минутная радость в глазах потемнела от новой боли, лицо разом исказилось надсаженным нервом от короткого:
— Афган...
«Опять этот Афган»! — подивилась она ещё одной информации о нём за последние три дня. И те офицеры и этот парень, похоже, кроме боли, злости и потерь, ничего хорошего в Афгане не нашли. Но, странно, ни в газетах, ни в теленовостях — ничего об этом... И который уж раз стало тревожно за Ванечку: ведь в армию ему скоро...