Когда по Новостям сообщили о трагедии в Забайкалье, где солдат срочник расстрелял при смене караула 8 человек, страна не вздрогнула. Соцсети разделились на 2 половины, большинство считает: жаль парня, но он не мог иначе. Достали и загнали в угол. Меньшинство за главенство права и закона в каждом конкретном случае: надо было жаловаться, писать начальству о дедовщине, поднимать шум и решать вопрос мирно.
В большинстве, наверно, те, чьи сыновья отслужили. Они знают, что это такое, когда рука тянется к автомату, когда жизнь превращается в ад и нет выхода. Только добраться до оружия и стать в одночасье судьёй и палачом в одном лице.
Наш сын служил в спецназе в дивизии Дзержинского. Чеченская война затихала на время и снова разгоралась. Шёл 1996 год. Спецназовцы уезжали на войну и возвращались. Не все. Командир в то время уже 25 раз пообщался с родителями своих двухсотых солдатиков. Пацанов, попавших на предательскую войну через 3 месяца учебки. Каждый день по ТВ показывали хронику войны, показывали видеозаписи наших мальчишек, попавших в предательские ловушки и оказавшихся в плену у духов. Показывали, как их расстреливали, как их пытали. Как требовали выкуп за чьих-то сыновей, как собирали всем миром этот выкуп за их жизни. Помню начало войны, красивые мальчишки в краповых беретах танцуют под рэп о войне. Потом их предали, окружили и всех убили. Всех весёлых, красивых, жизнерадостных, не успевших пожить на белом свете, пацанов. Помню кадры с места событий, там пасека и пустые улья, пчёлы улетели от войны. Пчёлы, как и дети, боятся грохота войны.
В стране был бардак, в армии была неразбериха и беспредел. Мы приехали к сыну на присягу, нас проводили в зал, битком набитый родителями, солдатики, тоненькие как былинки, заходили в дверь и шли к своим родным. Я никогда не видела таких тоненьких, просто прозрачных мальчишек. Только на фото в немецких концлагерях. Я смотрела по сторонам, крутила головой, искала глазами сына и не находила. Опомнилась от его голоса, сын стоял передо мной, держал мои руки в своих, улыбался и повторял: мам, мама. Я его не узнала, это была тень нашего красивого, накачанного, спортивного мальчика. Он качался до армии, ходил зимой по снегу босиком, с голым торсом, без футболки, растирался снегом, бегал 5 километров до озера и купался в проруби. А здесь стоит тонюсенький, прозрачный мальчишка с лицом с кулачок. И в спецназ он рвался всей душой, и тренировался, чтобы попасть в эти войска. Попал.
Он говорил: всё нормально, всё хорошо, просто мы тренируемся. Потом я узнала, как там было всё хорошо. У него есть фото первых дней в армии. Группа ребят, высоких, накачанных красавцев, в новенькой военной форме. Рядом с ним парень под метр девяносто, русский богатырь, глаз не оторвать. Потом этому богатырю в голову прилетел ночью табурет. Деды тешились. Такая у них была развлекаловка, как только солдатики заснут мёртвым сном, тихонько приходят деды, размахиваются табуретом с железом обитыми ножками и бросают в спящих ребят, на кого бог пошлёт. Этот парень и получил углом табурета по голове. Его не комиссовали, просто он уже не был прежним.
Потом я увидела по новостям документальный фильм. Его снимали деды, измывались над молодыми и снимали на видео. Это видео у них покупали за доллары иностранные туристы. По сто долларов диск. Один солдатик москвич сказал своей знакомой журналистке, чтобы она купила диск у туристов. Та купила и видео попало на ТВ. Смотреть было невозможно. Душа рвалась на части. Хотелось самой взять автомат и расставить все точки над i. Как я не сошла с ума, не знаю. Я не могла спать, есть, жить. Перед глазами всплывали кадры: деды построили молодых ночью в коридоре казармы, поочерёдно в вытянутой руке у каждого табурет, который солдатик держит за кончик ножки, на табурете бутылка полторашка с водой. Для утяжеления. Солдатик держит сколько может и роняет табурет. За это получает ногой с размаху в грудину. Меня спасло только то, что работы в деревне непочатый край, надо было делать дела. Помню себя на нашей плантации клубники, я собирала дивную вкусную ягоду, разгибала спину, выпрямлялась, смотрела по сторонам, и мне хотелось кричать, чтобы небо вздрогнуло, на весь мир от горя и безысходности.
Как мы спасли сына: мы его откупали. Муж каждый месяц ездил в Дзержинку, возил неподъёмные сумки с хрусталём, на что у нас уходили все деньги, и раздаривал офицерам части. И вторую сумку - с едой. Муж шёл по дивизии, ему встречались тощие, похожие на бомжей солдатики и просили: дядь, дайте сигарет и денег.
В учебке, как оказалось, наши прекрасные, добрые, воспитанные, домашние дети собирались, договаривались, даже намечали план, как убить сержанта и сбежать из части. Но обошлось слава богу.
Это уже дела давно минувших дней, просто вспомнилось как это мы проходили, армию с дедовщиной.
Сын родственницы служил в те же времена в частях ПВО. Не в тьмутаракани, в Подмосковье, в лесочке стояла их маленькая часть. Они там просто сидели голодом, солдаты первогодки, им не давали есть, полноценно в смысле, куском хлеба не наешься в армии. Офицеры таскали ящиками продукты себе домой, деды жрали от пуза, первогодкам - жрите что осталось. А не осталось - и так сойдёт.
Если деду не понравилось что-то, а им всегда что-то не нравилось, то тебя ставили дневалить и не давали даже в туалет сходить. А как же если вдруг очень надо? - спрашивала я его. - А для этого есть кирзачи - отвечал он. Потом снимаешь, как дедов чума отпустит, вытряхиваешь, моешь, сушишь, наматываешь постиранные портянки и дальше служишь Отчизне не за страх, а за совесть.
Когда наш младший подрос и пришла повестка на первую медицинскую комиссию в военкомате, мы были счастливы, что у нашего сына астигматизм, разное зрение на глазах. С разным зрением не берут в армию. Страшно звучит, но мы были счастливы, мы не хотели повторение пройденного кошмара. Прошло много лет и сын прооперировался по поводу астигматизма и теперь у него всё в порядке. Но в армейский ад он не попал, второго испытания дедовщиной я бы не перенесла.
Моей подруги сын попал на фронт в Чечню. Он был уже дедом и гадом был и остался. Их, дедов, посмели ослушаться первогодки. И они ночью пришли их, молодых, учить. Влезли через окна в казарму на втором этаже и сонных ребят били насмерть. Одного паренька сделали инвалидом, переломали ему позвоночник. Была шумиха, родители солдатика дошли до самых верхов и сына подруги сослали в Чечню в наказание. Он и там не пропал, привёз оттуда барахлишка и денег. И жалел он только об одном, что не прикончили того солдатика, чтобы рот не разевал. На гражданке он пошёл в милицию, делать деньги. И у него получилось. Делать деньги.
Это те случаи, которые много лет сидят в душе, как ржавые гвозди. И ничем их оттуда не выдерешь. Время от времени царапают и рвут душу.
И ещё один момент вспомнился. Служил парень из нашей деревни в частях, что охраняют военные эшелоны. Не знаю как называются части, но суть не в том. Парень отличный, просто хороший человек. И вот по деревне разнеслась новость: Руслан застрелил своих сослуживцев. Всех, кто был в ту ночь в охране в его вагоне. Добрый парень, неконфликтный, мирный совершенно, он даже не дрался никогда. заступил на дежурство, получил автомат и всех положил. Ему дали 10 лет, 2 года дисбата. Он отсидел. Вернулся, Женился. Нисколько не изменился. Был всё тем же добрым, мирным человеком, что и до армии. Несколько лет назад скоропостижно умер. Сердце. За что он их убил, никто толком не знал. Ходил слух, что издевались, что спать не давали несколько ночей, что собирались изнасиловать. И он сделал то, что сделал солдатик в Забайкалье.
И никому это не служит уроком: издеваться над человеком нельзя, чревато. Десять стерпят, одиннадцатый возьмёт автомат и расстреляет сволочей к чёртовой матери.
Сейчас другая армия, но люди в ней прежние.