О таких говорят вполголоса: не боится ни Бога, ни Черта.
Темный он, как сумрак вечерний.
В душе вечный тринадцатый месяц.
Ворох смертей за плечами и пара сотен лет в казематах.
И стоишь ты перед ним, как на иголках: колени подкашиваются, душа в пятки, пальцы так и норовят отбить на полированной столешнице незамысловатую дробь.
- Ну что ж, - протягивает он голосом, от которого волосы становятся дыбом, - я изучил вашу работу.
- И? - пищу я, чувствуя, как предательски громко стучит сердце.
- И… - медлит он, внимательно изучая меня глазами чистого золота. - И я недоволен.
Урчит зверь внутри, наружу просится. Вцепится в эту морду, оставить глубокие, сочащиеся ядовитой кровью борозды, на этой, черт бы ее побрал, идеальной коже.
Бесит до исступления.
Я переплетаю пальцы, собираясь с мыслями. Успокаиваюсь.
Отвожу взгляд, рассматривая небольшой профессорский кабинет.
Повезло ведь как.
На втором курсе и такая удача - чернокнижник отыскался. Настоящий, истинный. Потомок того самого, читай выше.
И кабинетик-то переделал по своему вкусу.
Теперь здесь даже уютно как-то стало, тепло.
Исчезли пыльные портьеры ужасного красного цвета.
Появились книжные стеллажи, с аккуратными рядами старинных фолиантов и даже отдельные шкафчики со стеклянным дверцами, за которым что-то жужжало и посвистывало.
Вон в углу сундучок притаился, наверное оружие хранит там. Хотя, зачем ему оружие в академии, здесь и нападать-то некому, да и не на кого. Разве что студентов наказывать…
Эта мысль мне не нравится, но узнать содержимое сундука хочется еще больше.
- Я могу вам помочь, - снова этот взгляд. Неправильный, не по правилам. - Если вы заглянете ко мне после отбоя, я с удовольствием расскажу, где вы допустили ошибку и как это исправить.
Ох, не нравится мне это. Под ногами тонкий лед, а внизу темно-синяя бездна. Один неправильный шаг и ты тонешь, без права на спасение.
- Студентам запрещено выходить из комнат после отбоя, - чеканно отвечаю я, молясь, чтобы голос не дрогнул.
- О, - усмехается, - насколько мне известно вы и правила, это совершенно несовместимые вещи, ведь так?
Да черт бы его побрал.
Впрочем, он уже оттуда.
Даже не проклянешь его по-человечески.
- Ну, допустим. Но вы можете прямо сейчас рассказать мне, что не так, а я все переделаю и принесу вам завтра на проверку, и…
- Нет, - вздрагиваю от резкого голоса. Золото в глазах плещется, мерцает, переливается. Завораживает. Гипнотизирует. - Сегодня вечером. После отбоя.
Кошки-мышки.
Сытый, довольный кот, вальяжно раскинувшийся в бархатном кресле. Обманчиво спокоен, но ты, маленькая мышка, знаешь, чувствуешь на уровне подсознания, что так просто тебя не отпустят.
- К чему такой интерес? - слова вылетают из моего рта без моего участия. Хочется прижать ко рту ладони, закричать, что это не то, что я хотела спросить, но остается лишь гордо вздернуть подбородок и ответить на прищуренный взгляд.
- У вас есть определенные способности.
Он наклоняет голову, роняя темную, с тонкими полосками белизны, прядь на лоб. Медленно осматривает меня снизу вверх.
Я будто чувствую, как кожа горит. Плавится. Жидким золотом стекает по костям, пропитывая одежду.
- Это повод для того, чтобы нарушить пару десятков правил?
- Это повод, для того, чтобы не дать вам наделать глупостей.
- Почему вы думаете, что я наделаю какие-то там глупости? - возмущенно спрашиваю я, чувствуя себя маленькой девочкой, которую отчитывает злой воспитатель за сломанную игрушку.
- Почему вы думаете, что не наделаете? - да он издевается.
- А почему…
Обрываюсь на полуслове, понимая бессмысленность диалога.
Хочется спрятаться. Убежать. Провалиться под землю.
От себя.
От того тепла, что разливается внутри под клубящимся золотом его взгляда.
От его бархатного голоса.
И я закусываю губу. Улыбаюсь.
Понимаю, что обратной дороги не будет.
Когда жизненный девиз - "нарушай и властвуй" - кажется, что море по колено, а горы по плечо.
Когда ты находишься на первом месте в списке ярых нарушителей спокойствия тебе ничего не стоит проигнорировать еще пару правил. Хуже ведь уже не будет.
Но почему, черт побери, так страшно?
- Ну, хорошо, после отбоя, так после отбоя.
Подхватываю со стола записи, отчаянно стараясь не смотреть на чернокнижника.
Взгляд останавливается на его пальцах. На темно-сером перстне. Скользит выше по жилистым предплечьям с плохо зажившими шрамами от кандалов.
Выше, выше.
До приподнятых уголков губ.
До острых скул и тонкого носа.
До…
Дышать, дышать.
Спокойнее...
Черт бы его побрал.