Клавдия была молодой матерью. Двое детей: сын Миша и дочка Феня были ещё совсем малыши, едва научились говорить. В их деревни свирепствовал голод. Уже давно отгремела гражданская война, но её следы терзали родную деревеньку: раскулачивание, продразвёрстка, мобилизация то белых, то красных. Одно к одному. Муж, отец, братья - все отправились в мир иной. Кто на чьей стороне, а конец один.
Как выжили дети, родившиеся накануне революции, Клавдия и сама не помнит. Переболела чумой, потом тифом. Дети держались. Кажется питались у соседей. Но вот и баба Дуня с дедом Гаврилой ушли в жизнь иную... Деревня почти опустела. Уже сентябрь, керосина нет, а электричество было только на станции. Там же была почта и даже телеграф. Говорили, что бывает хлеб. Удается выменять у проезжающих пассажиров. Но до станции семь вёрст киселя хлебать, да и не добраться.
"Мамочка, я есть хочу," - плачет Феня.
Маленький Миша смотрит одними глазами и спрашивает:
"Может есть лепешки из лебеды?"
А Клавдии и сказать нечего. Скоро зима. В амбаре пусто. Мужчин нет. Да и других жителей тоже, вся лебеда в округе давно съедена. Пойти в лес за грибами и корой... Да ноги не идут.
"Сейчас закипечу водички, сходи-ка Феня по воду..." - говорит мать и тайком утирает слезинку.
Пока Клавдия растопляла старую печку, треснувшую и почерневшую, подправить-то некому, зашумела вдруг телега за окнами. Миша прильнул к окну и начал дышать на стекло. В дом влетела Феня:
"Мама, мама, там дяденька из города. Взрослых спрашивает. Пойдём, он хлеба даст!"
Клавдия, хватает косынку и набрасывает её поверх растрёпанных грязных слегка поседевших волос. Феня тащит мать за юбку:
"Пошли скорее, вдруг он уедет..."
Мать с дочерью выходят через парадное крыльцо на улицу.
"Здорово хозяйка! Голодно тут у вас. Никого в деревни-то, как я погляжу, - говорит извозчик, - слыхала про поезд детский, что в Белоруссию идет?"
"Нет, откуда же тут слухам, коли никого и духом!" - отвечает Клавдия.
"Так, детей коих живых собирают, да в сытые земли отправляют, не пережить нам этой зимы. Нынче говорят это Белоруссия. Вон и моя кляча уже почти доходяга совсем. Ну вот я по округе еду, твоя деревня последняя. Да нет нигде никого... вот из Мусорки последних забрал..." - виновато указывает он на телегу.
Из-под соломы выглянула девочка лет двенадцати, в ней Клава узнала дочь мельника.
"Здорово, Графенушка, а что папка твой, Илья не с тобой?"
"Так третьи сутки как преставился... А вы кто? - недоверчиво смотрит на женщину девочка,-Ой, тётя Клава, вас и не узнать... Вы теперь тайкая худенькая и старенькая..."
"Вот девка! - возмутился извозчик, - кто такое про людей говорит, хороша ещё Клавдия наша, только стройная стала!"
"Да не в обиде я, Егорыч, на девку то. Живая, ну и Слава Богу!"
"Да уж... Ну что ж, поедешь своих детей на поезд сдавать? Вот на покрепись, чем богаты," - извозчик разламывает кусок хлеба с отрубями и раздаёт Фени, подбежавшему Мише и Клавдии, - ты это... Обратно уже пути не будет. Не доедет кляча моя. Хорошо б до станции дотянула"
"Я пешком пойду, а детей забирай. Последнее, что увижу в этой жизни, их надежду на спасение!"
"Собери им тёплые вещички, ноябрь на носу..."
Клавдия кинулась в дом и на скорую руку собрала валенки, шубки, да вязанные кофты. Завернула всё в одеяло, да выбежала на улицу. Детишек её Егорыч уже усадил на телегу. Они медленно пошли по осенней слякотной дороге на станцию. Шли долго - часа три, может больше. Уже стемнело. Электрические фонари горели около платформы. Она была пуста. В домике железнодорожника светила лампа Ильича.
Егорыч постучал в дверь, щёлкнул засов и на улицу выглянул старичок лет семидесяти:
"Ааа, дрогой мой! Ну что нашёл кого? Эээ! взрослых не берём," - заприметили он Клавдию.
"Я не поеду... Только проститься, проводить..."
"Это больно, голубошка! Но слёз я твоих чтобы не видел... Насмотрелся уже!"
"Какой вы жесткий, дяденька!" - встряла Графенушка, будто выпрыгнув из под земли.
"Ну идёмте к начальнику поезда, там врач, он ваших детей осмотрит, потом примет решения, брать али нет!"
"А как, может и не взять?" - ужаснулась Клавдия и прикрыла рукой рот от удивления, пальцы медленно начали сползать по губам на подбородок.
"Может, этот всё может. Эпидемии боятся. Если дизентерия, тиф там, на поезд не возьмут, так как заразит детишек, то какой он "детский поезд спасения и надежды", спасть уже некого будет."
"Я понимаю всё... боязно"
"А ты не боись, на волю Божию уповай, " - подбодрил её было Егорыч.
"Да где она... Воля-то... одно только горе-то от воли его..."
Пошли все вдоль станции до первого вагона, поднялись, прошли в ближайшее помещение, там бородатый дядька в сером халате пил чай. Кажется, морковный.
"Нус, осмотрим, кто тут у нас?"
И осмотрел он всех: Мишу, Феню, Глаферу и еще двух детишек из Мусорки. Всех взял в поезд, сказал истощены, но здоровы. Он позвонил в колокольчик и из соседнего помещения вышла худая женщина с впалыми руками.
"Ну, ребятишки, знакомьтесь, это наша прачка Санюшка! Нянечка уже спит, а Санюшка, вас накормит, ступайте в столовую"
Дети поторопились за женщиной в другой вагон, а врач подхватил галантно Клавдию за локоть и вывел на перон. Егорыч и станционный смотритель дожидались их снаружи и о чём-то беседовали с начальником поезда в свете электрических фонарей.
"... Ну что Егорыч, ещё где дети у вас здесь есть?..." - услышала Клавдия обрывок фразы.
"Да, нет, все деревни объездил, где кляча моя проехала... Боюсь до дому не доеду уже".
"А ты вон, с Клавдией на Зимовку в охотничьем домике остановись, тут и до станции недалече," - говорил смотритель.
Все повернулись к врачу, прервав разговор и тот сказал:
"Всех берем, Федор Петрович, - и поворачиваясь к Клавдии, сказал, - вы уж простите, голубошка, но прощаться я Вам не дам, тяжело это. Детей же вы больше не увидите, вряд ли они вспомнят как добраться. Я конечно карточку выпишу их новым опекунам, да думаю не отправят они их уже обратно"
"Главное, чтобы живые остались, - утирала предательски льющиеся слёзы Клавдия, - а возвращаться... им может уже и не к кому будет"
"Если повезёт, то Глаферушка за нашими присмотрит, она адрес хорошо выучила, может весточку почтой пришлёт"- пытался успокоить мать Егорыч.
Разговор может быть и дальше бы продолжался, но тут их прервал начальник поезда, сказав, что телеграфировали из Пензы, пол коридор открыт на три час, коли всех собрали, то можно прям сейчас и отправляться до следующей станции, где поезда разъехаться могут... Они же ехали по одноколейки.
Мужчины ещё раз подбодрили Клавдию и разошлись. Сотрудники поезда, ушли к себе, Смотритель зажигать семафор, а Егорыч, распрягать кобылку на отдых до утра, да соломы дать.
***
Поезд тронулся, дымя белым паром над чёрным полеском и растворяясь за поворотом. Одинокая женщина прямо смотрела ему в след, неловко прижавшись к фонарному столбу, сидя на перроне. Её глаза стали стеклянными. Она уже не дышала, силы оставили её. Но последней мыслью в её земной жизни была надежда, надежда на спасение детей в том сытом краю, куда уносил их поезд. И пусть они больше не увидятся, пусть они забудут родной край, но будут сыты, вырастут, родят своих детей и будут счастливы. Их род продолжится.
Продолжение следует
Рассказ написан на основе кратких устных воспоминаниях сотрудников детского поезда.
Об исторических фактах событий можно узнать здесь