Фестиваль "Декабрьские вечера" завершится музыкальным спектаклем "Сентиментальное путешествие" по роману Лоренса Стерна. Ироничные тексты истинного англичанина Стерна, кумира Карамзина и Пушкина соединятся с сочинениями Джона Филда – композитора-ирландца, чье сердце навсегда осталось в России. Прозвучат произведения русских композиторов – Глинки, Фомина, Бортнянского, Козловского, – без которых немыслим сентиментализм в музыке, и сочинения наших современников Николая Капустина и Игоря Холопова. Елизавета Мирошникова рассказала об англомании в России, а также о связи времен, событий, стран и людей.
"…все английское кажется нам теперь хорошо, прелестно, и все нас восхищает". Н.И. Новиков
250 лет назад английский священник Лоренс Стерн отправился в путешествие по Франции и Италии, чтобы поправить здоровье, точнее сказать, попытаться ускользнуть от мучившего его всю жизнь туберкулеза. Стерн был отнюдь не первым англичанином-путешественником – весь XVIII век в Англии можно назвать «веком на колесах». Жажда передвижения овладевает не только отважными мореплавателями во главе с небезызвестным Джеймсом Куком, но и аристократами – куда же без обязательного гранд-тура на континент! Даже простые обыватели и те перемещаются в пространстве – кто по долгу службы, кто по торговым делам, а кто от скуки или для поправки здоровья – как Стерн. Мало того, что все путешествуют, все еще и пишут: выходит огромное количество «литературы путешествий» – от «Дневника путешествия в Лиссабон» одного из значительнейших английских писателей Генри Филдинга до "Писем леди Монтегю", о которой в литературном плане больше-то ничего и не известно.
Единственное, что поначалу отличало роман Стерна от тысяч дорожных опусов – название: почему-то вдруг «Сентиментальное путешествие». И вот здесь случился переломный момент: кроме того, что Стерн впервые использовал слово sentimental в том смысле, как мы его понимаем сейчас – чувствительный (а ведь раньше sentimental означало разумный, назидательный – и как не упомянуть роман Джейн Остин «Разум и чувство», корни которого тоже уходят к Стерну), фокус повествования (впервые!) совершенно четко смещается от политики и географии к поэзии и психологии. "Сентиментальное путешествие" знаменует собой и начало нового литературного стиля – сентиментализма, ставшего для русской литературы поистине знаковым: именно писатели-сентименталисты создали тот самый новый русский литературный язык, которым мы пользуемся до сих пор.
Но до создания нового русского языка еще далеко, а пока Александр Радищев пишет Степану Шешковскому о стерновском романе: "А как случилось мне читать перевод немецкий Йорикова путешествия, то и мне на мысль пришло ему последовать". И ведь последовал: речь идет, конечно же, о "Путешествии из Петербурга в Москву", с которого можно вести отсчет русского путешествия на английский манер. Любопытно, что Радищев ссылается на немецкий перевод (а юного Карамзина познакомил со Стерном немецкий наставник – профессор Московского университета Шаден), т.е. увлечение Стерном, а через него – Англией и всем английским идет от немцев. Это, впрочем, неудивительно: немецкие романтики были верными поклонниками Стерна, которому они обязаны помимо всего прочего новым словом в немецком языке – empfindsam (чувствительный), которое придумал Лессинг для перевода "Сентиментального путешествия" на немецкий язык. А кроме того, увлечение Стерном и Англией было фрондой (один Радищев чего стоит!), фрондой официальной «галломании» северной столицы. И, конечно, фрондирующие москвичи начинают со всей страстью поклоняться всему «аглицкому»: вспомним хотя бы московскую княжну Алину с ее Грандисоном. И юный Карамзин, "положительно бредивший" Стерном, не может не отправиться в свой гранд-тур и не может не написать свои "Письма русского путешественника", превратившиеся в одну из самых издаваемых и читаемых книг конца XVIII – начала XIX века. И именно ему – "чувствительному, нежному, любезному и привлекательному нашему Стерну" – обязаны мы новым русским литературным языком, новой модой и новым образом жизни.
Вместе со Стерном и Карамзиным в Россию врывается независимость и свобода – личной жизни, поведения и частного вкуса, свобода быть индивидуальным и неповторимым, не таким, как все – знаменитый типаж московского чудака! В 1772 году появляется Английский клуб – один из основополагающих центров общественной жизни Москвы. И кто же среди отцов-основателей? Князь Гагарин, граф Орлов, поэты Хвостов и Нелединский-Мелецкий, художник Рокотов ("русский Гейнсборо") и офицер Яков Чаадаев, передавший свою англоманию по наследству сыну Петру – философу, писателю, другу Пушкина. И вот уж "Áнглийского клоба старинный, верный член до гроба" Фамусов обличает французов – а это же, несомненно, выпад англомана против галломана. А Чацкий – персонаж, бесспорно, байронический – возвращается в Москву после гранд-тура по Европе.
Вместе с повальной модой на английскую литературу и английские путешествия до России доходит и мода на английских музыкантов: Джон Филд (правда, он был ирландец, но мы не будем мелочиться) стал родоначальником русской фортепианной школы и навсегда остался в России – его могила в Москве, на Введенском кладбище. А лучшей его ученицей была московская барышня Екатерина Лунина, в замужестве Уварова, сестра декабриста Михаила Лунина – тоже известного московского англомана.
Самое же яркое проявление любви ко всему английскому – дендизм, первые следы которого можно уже разглядеть в эпоху Наполеоновских войн, ведь англичане – союзники в борьбе с корсиканским чудовищем, и теперь англомания уже не фронда, а почти официальная политика. Александр I едет в Лондон (отзвуки этой поездки – в "Левше" Лескова, конечно же), в Россию постепенно проникает новая мода – строгая, простая и поначалу даже пугающая: где парики, где пудра, где духи, где? Вместо роскошных экзотических попугаев от моды аристократические гостиные начинают заполнять безукоризненные джентльмены с короткой стрижкой в одежде всех оттенков серого.
А само слово dandy в русский язык включил не кто иной как Александр Сергеевич Пушкин, чьи отец и дядя были известными московскими англоманами, завсегдатаями Английского клуба. Поэт и сам был большой поклонник всего английского – и да-да, даже Лоренса Стерна: в библиотеке Пушкина было двуязычное «Сентиментальное путешествие» на английском и французском языках, изданное в Париже в 1799 году, и шеститомное полное собрание сочинений Стерна во французском переводе 1818 года издания. "Вся „Лалла-рук“ не стоит десяти строчек „Тристрама Шанди“", – это Пушкин раздраженно пишет другому известному англоману Петру Вяземскому. И неудивительно, что Евгений Онегин – тоже англоман, "dandy лондонский", читатель Адама Смита и далее по списку.
Вообще, сам роман "Евгений Онегин" можно рассматривать как битву англоманов (то есть сторонников всего нового, прогресса) с франкофилами, иначе галломанами – носителями всего устарелого, замшелого, не соответствующего эпохе. И это уже совершенно новая коннотация. Первая глава была издана, как известно, в 1825 году – англичане уже не только чудаки и эксцентрики, проповедующие личную свободу и независимость, англичане – носители прогресса. Английская техническая революция (паровая машина, железные дороги) – все это уже медленно, но верно приближается к России. Это хорошо отмечено Лесковым все в том же бессмертном "Левше". Отныне быть англоманом – это не только иметь возможность строить в своем поместье английский коттедж, разводить английский сад и обрабатывать землю "по английской методе" (ну как тут не вспомнить чудесного помещика-англомана Григория Ивановича Муромского из "Барышни-крестьянки"); быть англоманом – это быть на передовой прогресса. Велосипед Александра II – из той же серии, что и легендарный отказ от чистки ружей кирпичом ("Левша"). И, конечно же, железная дорога – еще одна английская новинка, пришедшаяся так кстати на необъятных российских просторах – намертво в сознании русского читателя связанная с Анной Карениной и Львом Толстым, который в молодости был вполне себе англоманом и страстным поклонником Стерна – цитатами из Стерна пестрит дневник великого русского писателя 1850-х годов, а затем – после шестидесятилетней паузы – Стерн опять появляется на страницах дневника в 1909 году, незадолго до смерти Толстого. "Тристрама Шенди" и "Сентиментальное путешествие" молодой Толстой ставил в своем литературном списке на второе место: после Нагорной проповеди и перед "Исповедью" Руссо.
Конечно, англомании сильно подкузьмила Крымская война – и уже во второй половине XIX века появляется знаменитое выражение "англичанка гадит" (между прочим, это переработка гоголевского "француз гадит"). Тем не менее огонек любви к Туманному Альбиону продолжал тлеть – в том числе и в тех старых русских усадьбах, где еще коротали свой век блестящие англоманы Александровской и Николаевской эпох. Владимир Набоков вспоминал: "в обиходе таких семей, как наша, была давняя склонность ко всему английскому: это слово, кстати, произносилось у нас с классическим ударением (на первом слоге), а бабушка Мария Фердинандовна Набокова говорила уже совсем по старинке: аглицки". И английская мода разгорелась с новой силой в конце века – прерафаэлиты, Обри Бёрдсли, Оскар Уайльд, вся эта декадентско-дендистская компания поразила умы уже в первую очередь санкт-петербургских интеллектуалов и эстетов – не последнюю роль в этом сыграл Дягилев и мирискусники: Дягилев был лично знаком с иконами английского стиля – Уйальдом и Бёрдсли, и именно «великолепный и нахальный до отвратительности» Дягилев впервые познакомил санкт-петербургскую публику с современными английским искусством.
Декадентская "зараза" вмиг перекинулась и на Москву: удивительный факт, но основные переводы Уйальда в 1900-е годы появились именно в московских издательствах (подальше от начальственных глаз) и пользовались бешеным спросом у читающей эстетствующей публики: только "Портрет Дориана Грея" с 1900 по 1910 год издавался семь раз.
Вся эта англомания fin de siècle носила некий привкус фатовства и "гарцевания", подчеркнутой обособленности и наплевательского отношения к общественному мнению. И была нацелена на "сапоги с голенищами" передвижников: недаром ярый славянофил Стасов столь ожесточенно публично бранился с тем же Дягилевым, чей "до дерзости великолепный вид" бесил даже верного Александра Бенуа. А Игорь Грабарь в своих воспоминаниях не забывает упомянуть о "деланной „английской“ распущенности» "кокета" Бакста.
Вызов общественному мнению выражался даже в цветовой гамме: теперь изысканные серо-бело-черные оттенки костюма настоящего английского денди должны были быть разбавлены одним, но вызывающе ярким элементом – "зеленой гвоздикой" – и таким элементом стали аксессуары желтого (!) цвета. Желтый цвет – это вызов, но также насмешка (желтые чулки Мальволио!). В 1889 году было опубликовано стихотворение Оскара Уайльда "Симфония в желтом", и желтый цвет начал свое триумфальное шествие, добравшись и до России, где небывалое увлечение этим цветом становилось даже предметом острых шуток и публичных насмешек – мы же помним, как развязный воротник с желтым бантом сломал жизнь скромной Олечки Розовой из рассказа Тэффи "Жизнь и воротник". А от воротничка с желтым бантом уже и недалеко до желтой кофты Маяковского и даже, если не относиться к этому серьезно, желтой подводной лодки уже английских икон XX века – The Beatles. Повальное увлечение этим квартетом – еще одно свидетельство того, что англомания не утихла, и, смеем надеяться, не утихнет. Доказательством тому служит и огромное количество английских слов в современном русском языке: например, слово хулиган – тоже ведь английское. Как и слово "денди" в XIX веке, это – слом традиций, вызов, все та же фронда. И даже тот факт, что английский актер и режиссер Рэйф Файнс снимается в фильме по главному русскому роману в стихах "Евгений Онегин" и, будучи идеальным англичанином, пытается воплотить на экране образ идеального русского, пытающегося стать идеальным англичанином, говорит нам о том, что связь культур, времен и народов прекратить невозможно, и да, мы же "привыкли чуть что – Англия, Англия…".
XXXIX Международный музыкальный фестиваль «Декабрьские вечера Святослава Рихтера. Прогулки с Томасом Гейнсборо» является одним из центральных событий Года музыки Великобритании и России, проводимого Посольством Великобритании в Москве при поддержке Британского Совета.
Автор: Елизавета Мирошникова