Снег сыпался с ветвей уже у самых ближних кустов.
— Ну вот... Ты уже мой... Нет, не мой, а отца. Я отдаю его тебе, отец!
Ему показалось, что в кустарнике мелькнула огромная черная туша. Вепрь, раздвигая и сминая кусты, все время бежал вдоль поляны.
— Ну что же это такое?! Ага, тебе не хочется выходить из чащи? Что ж, беги! Только скоро снова наткнешься на загонщика — они ведь идут веером, сохраняя определенные интервалы. Беги, да только пуля все равно поджидает тебя. Нет, в голову целиться не стану, буду стрелять в грудь, чтобы пробить сердце. Если бы ты знал, какую я испытываю радость, слыша тебя! Видать, здоровенный ты зверь, вон как топаешь! — подумал он. Ничего, мы разглядим тебя как следует, хоть тебе и не хочется сейчас выходить из кустов... На этот раз, отец, клыки я уж не сломаю!
Сжав губы в узкую полоску, он осторожно переводил ствол, не отрывая глаз от клинышка мушки. Вдруг совсем близко раздался чей-то громкий крик, затем послышались испуганные хриплые голоса, удары топора.
— Осторожно! Осторожно, он тут!
— Тут — слева! Вот дьявол, будь ты неладен!
И снова наступила тишина. Зловещая тишина, после гулкого топота зверя.
Гойдич замер. Господи, что случилось? Палец на курке слегка вздрогнул и с трудом оторвался от него.
Гунар в подпоясанной бечевкой пятнистой немецкой штормовке наклонился над большим глубоким следом в снегу. Осторожно, словно боясь повредить его, он приложил к нему покрасневшую от холода ладонь.
— Черт возьми! Вот это да! — воскликнул он с неподдельным изумлением и в то же время со злостью.— Такое не часто случается!..
— Я его видёл совсем близко,— сказал Штенко и показал топором в сторону, куда умчался зверь.— Пробежал шагах в десяти от меня Да где там — в восьми, не больше. Ты и представить себе не можешь— не кабан, а просто танк! Это же самая настоящая подлость с его стороны — удрать от нас!
— Так что же ты, сукин сын, не тюкнул его топором?! — взорвался Гунар.
— Легко сказать — тюкнул топором! Это же не кабан, а танк. Вот такой! — Штенко раскинул руки.— С доброго коня! Матерь божья! Такого страшного зверя мне в своей жизни еще не доводилось видеть. Я еле успел отскочить в сторону. Даже топор затрясся со страху. Ей-богу, не вру! — заключил он, обернувшись к Олеяру.
— Заткнись! — тяжело дыша, сказал Гунар.— Я пошел... Да... За нами ведь должен был идти стрелок — где он?
— Думаешь, меня это не бесит? — снова заговорил Штенко.— Жрать дома нечего, а тут такая свинья сбежала, можно сказать, прямо с тарелки!
— Заткнись! — повторил Гунар и зашагал по тропе.
В это время к ним подошел лесник, и Штенко стал пояснять ему:
— Вот тут пробежал. Боже ты мой! Вы только посмотрите, какие выкрутасы он выделывал!
— Черт возьми! Это же тот самый матерый вепрь... — Лесник расстроенно глядел на следы.
Услышав слова лесника, Гунар остановился.
— И такая зверюга ускользнула от нас... — с досадой заметил он и спросил: — А где молодой Копчик? Ведь у него было ружье. И он мог пойти за нами.
— Мог,— сказал Олеяр, стряхивая снег с шапки и плеч.
— Это уж не твоя забота, Пишта,— сказал лесник.— Я поставил его у Спалениска. Кто-то должен был прикрывать фланг. Ведь у нас мало ружей.
— Надо же, упустить такого зверя! — ворчал Гунар.
Гойдич продолжал стоять, вперив взгляд в землю. Он был взволнован. Два ряда глубоких следов терялись в кустарнике и зарослях сухого бурьяна. Мало ружей? А ведь можно было взять на охоту Бриндзака — тот не раз предлагал составить компанию, подумал он и вздрогнул. Нет, только не его... Нет. Бриндзака ты с собой брать не стал бы. Вот и расплачивайся. Кабан этот был у тебя уже на мушке, мчался навстречу собственной гибели. И может быть, именно потому, что не было Бриндзака, зверь и ускользнул, а мы все остались с носом... Загонщики злятся и смотрят на тебя голодными глазами. Еще бы! Ты же пообещал каждому добрый кус мяса, если уложишь кабана...
Гойдич отвел, наконец, взгляд от следов и осмотрелся. Загонщики, сбившись в кучку, стояли рядом с трещотками, палками, топорами.
Гойдич достал из кармана фляжку. Наливая стопочку, он с трудом заставил себя улыбнуться.
— Я уже давно держу этого вепря на примете. И был уверен, что сегодня-то с ним расквитаюсь,— сокрушался лесник.
— Да-а, нам здорово не повезло... — сказал Штенко, почтительно поглядывая на фляжку.— Такое не часто случается...
— А я уже видел его мертвым,— сказал Гойдич.— Ночью мне приснилось, что я уложил кабана. Отчетливо помню даже, как проводил рукой по его жесткой щетине.
— Вы, должно быть, не с женой спали!
Прищурив глаза, ухмыльнулся Штенко.
— А ну-ка попридержи язык! — понизив голос, одернул его лесник и скользнул взглядом по лицу Гойдича,
Остальные переглянулись, заулыбались.
— Как ты сказал? Я не с женой спал? Ах ты, негодник! Раз так, не получишь от меня ни капли! — добродушно отшутился Гойдич.
— Правильно,— сказал Гунар.— Да ведь он и сам мог тюкнуть того кабана топором. Кабан либо сразу свалился бы, либо мы его добили бы.
— Тогда беру свои слова обратно,— сказал Штенко и облизнулся.— Да, черт возьми, беру обратно! Такой напиток, как у товарища секретаря...— Он повернулся к Гунару, который, утерев рот, отдал Гойдичу стопку: — Не то что твоя! После твоего коктейля кажется, что проглотил сосновую шишку.
Штенко потянулся к стопке, и Гойдич наполнил ее.
— На, пей, раз взял свои слова обратно!
— Ну, следующий от нас не убежит. Такое невезенье дважды не повторяется,— сказал Штенко и, причмокнув, выпил.
— Надо же, ни одного выстрела не сделали!.. А там осталось что-нибудь? — покосившись на фляжку, спросил Гунар.
На тропе, из-за поворота, показались Сойка и Павел, оба с ружьями за спиной. Гунар, прищурив глаза, оглядел обоих.
Обернулся к ним и Гойдич. Всего четыре ружья, подумал он. Но еще есть надежда...
От мороза и резкого ветра лицо у него кололо словно иголками. Ноги и руки совсем окоченели. Холод вдруг нагнал на Гойдича уныние. Ох, чует мое сердце, ничего уже сегодня с охотой не выйдет, подумал он.
— Теперь мы пойдем к Сивой студне,— сказал лесник.
Гойдич протянул фляжку Сойке, и тот одним махом выпил все, что в ней оставалось.
— Мать честная! Хороша водочка, да побольше бы ее! Стужа-то ведь лютая! Ну-ка, Гунар, возьми у товарища секретаря ружье! —решительно распорядился Сойка.
— Не надо! — запротестовал, рассердившись, Гойдич.
Он еще раз обвел долгим взглядом залитую солнцем, искрящуюся белую поляну и полосу густых лесопосадок, где скрылся зверь.
Один выстрел в тот день все же был сделан — Сойкой. Убитая им лисица лежала в сенях дома лесника, а сам Сойка бодро уплетал гуляш. Настроение у него было отменное. Когда загонщики собрались идти в корчму, он сунул руку в карман.
— Возьмите! Будет вам еще на пол-литра!
— Сколько же ты им дал? — думал Гойдич. Нет, давать ты наверняка не умеешь. А может, умеешь? Быстро же ты этому научился. Жаль, что я не стал сегодня героем. Чертов кабан, почему же ты улизнул от меня? Вот дьявольское невезенье! — досадовал он.
Он тоже ел с аппетитом. Гуляш из мяса косули с винным соусом был просто объеденье. Гойдич вылавливал в соусе ягодки можжевельника, накалывая их вместе с кусочками мяса на вилку, и с наслаждением отправлял в рот.