Он извлек Адама и Еву из неизвестности и разработал учение о первородном грехе, серьезно повлиявшее на историю сексуальности.
Давным-давно, в 370 году н. э. один 16-летний мальчик пришел с отцом в общественные бани в провинциальном городе Тагасте на территории нынешнего Алжира. В какой-то момент отец то ли заметил у сына непроизвольную эрекцию, то ли увидел, что на лобке у подростка появились волосы. Вряд ли это можно было бы назвать историческим событием, если бы этот мальчик не был тем самым Августином, который в дальнейшем сформулирует основы христианской теологии — единые как для католиков, так и для протестантов — будет исследовать скрытые глубины духовного мира и внушит всем нам веру в то, что в основе человеческой природы есть некий изъян. Возможно, его следует считать самым значимым западным мыслителем за последние полтора тысячелетия.
В своей «Исповеди», написанной около 397 года, Августин рассказал о том, что случилось в банях много лет назад. Патриций, его отец, увидев признаки его inquieta adulescentia, беспокойной юности, был, как выразилась Сара Раден (Sarah Ruden) в своем новом, поразительно живом переводе «Исповеди», был «в полном восторге» от того, что скоро у него будут внуки. Легко — даже спустя века — представить себе, как сильно был смущен этим подросток. Однако вместо этого в памяти Августина запечатлелось произошедшее, когда они вернулись домой: «Он радостно сообщил об этом матери… радуясь опьянению, в котором этот мир забывает Тебя, Создателя своего, и вместо Тебя любит творение Твое». («Исповедь» Августина обращена к Богу.) Мать Августина Моника была благочестивой христианкой и отреагировала совсем иначе. Так как Бог уже основал в ее сердце свой храм, она «была вне себя от благочестивого волнения и страха». Так наступление у еще некрещеного юноши половой зрелости стало поводом —не первым и, безусловно, не последним —для серьезной размолвки между его родителями.
Патриций не заботился о том, чтобы Августин духовно развивался в свете Христовом, и возмужание сына его только обрадовало. Напротив, Моника стремилась вбить клин между отцом и Августином. «Мать постаралась, чтобы отцом моим был скорее Ты, Господи, чем он», — восхищенно писал автор «Исповеди».
Впрочем, в одном отец и мать были едины — их замечательный сын должен был получить образование, соответствующее его талантам. Юного Августина послали учиться в соседний город Мадавру, где он добился больших успехов в литературе и в ораторском искусстве. На очереди был университет в Карфагене, открывавший дорогу к доходной карьере юриста или оратора. Патриций, обладавший скромными средствами, целый год собирал и копил на это деньги. Покидая Тагаст, Августин, вероятно, в последний раз увиделся с отцом: в «Исповеди» он пишет, что ему было семнадцать лет, когда тот умер. Упоминает он об этом с подчеркнутым равнодушием.
Может быть, скорбящая вдова тоже почувствовала после его смерти некоторое облегчение, потому что считала его влияние на любимого сына опасным, однако если она надеялась, что Августин тут же вступит на путь целомудрия, ей быстро пришлось разочароваться. «Я прибыл в Карфаген; кругом меня котлом кипела позорная любовь», — писал он. Его сокрушенные признания в том, что он «мутил источник дружбы грязью похоти», возможно, указывают на мастурбацию или гомосексуальный опыт. Другие, столь же энергичные — и столь же таинственные — высказывания намекают на череду несчастливых связей с женщинами. Впрочем, лихорадочное распутство — даже если оно, действительно, было — быстро сменилось стабильными отношениями. Через год или два Августин стал жить с женщиной, которой, по его собственным словам, хранил верность следующие 14 лет.
С точки зрения Моники это, вероятно, должно было выглядеть на тот момент лучшим вариантом для ее сына — с учетом его необузданной сексуальности. Больше всего она боялась поспешной женитьбы, которая могла помешать его карьере. Простое сожительство было не так опасно — даже когда в нем родился сын, которому дали имя Адеодат. По стандартам того времени, такая связь выглядела вполне приличной. По версии автора «Исповеди» —а других версий у нас нет, — о его браке с этой женщиной, имя которой он даже не называет, речь не шла. Августин ожидает, что его читатели будут видеть разницу «между спокойным брачным союзом, заключенным только ради деторождения, и страстной любовной связью».
Августин гордился своим умом и литературным вкусом. Он оттачивал свои ораторские навыки, участвовал в поэтических состязаниях, советовался с астрологами, освоил сложную и запутанную философию, основанную на персидском вероучении, известном как манихейство.
Свои манихейские убеждения Августин привез — вместе с наложницей и сыном — из Карфагена в Тагасту, где он преподавал литературу, затем обратно в Карфаген, где он учил ораторскому искусству, и оттуда в Медиолан (Милан), где стал знаменитым учителем риторики.
Августин успешно делал карьеру целое десятилетие, но у него была одна проблема, которую звали Моникой. Когда он вернулся преподавать в Тагасту, мать не хотела жить с ним в одном доме — не из-за его любовницы и ребенка, а из-за его манихейских убеждений. Эти убеждения — вера в то, что в мире идет война двух сил, доброй и злой, — были ей отвратительны и она напоказ рыдала, как если бы ее сын умер.
Она рыдала еще сильнее, когда, вернувшись в Карфаген, Августин решил отправиться в Рим: «Она крепко ухватилась за меня, желая или вернуть обратно, или отправиться вместе со мной». В итоге он обманул мать, сказав, что просто хочет попрощаться с приятелем, и убедил ее заночевать в часовне рядом с гаванью. «Я солгал матери… — и ускользнул от нее».
Вероятно, сын все же чувствовал себя виноватым. И, тем не менее, вспоминая об этом случае, он не смог не выразить недовольство своей матерью: «Ее за ее плотскую тоску хлестала справедливая плеть боли». Выражение «плотская тоска», carnale desiderium может показаться более уместным в отношении любовницы, чем в отношении родительницы. Похоже, все, что отсутствовало или не удовлетворяло ее в отношениях с мужем, Моника перенесла на отношения с сыном.
Задыхавшийся Августин вынужден был от нее бежать. Страдания, которые причинил ей этот побег, были, по мнению сына, естественными для женщины: «И в этих муках сказывалось в ней наследие Евы: в стенаниях искала она то, что в стенаниях породила».
В Книге Бытия, последствия непослушания Евы были двоякими: женщины из-за него вынуждены не только рожать детей в муках, но и испытывать влечение к мужьям, которые над ними господствуют. Когда Августин пишет о своих отношениях с матерью, он выступает одновременно и в роли ребенка, и в роли мужа: в муках она привела его в мир и в муках преследовала его по миру. Поиски сына не закончились для тоскующей матери карфагенской гаванью. Через несколько лет, когда Августин переехал в Медиолан, Моника отправилась к нему на корабле из Северной Африки.
На сей раз он не стал убегать. Хотя принять крещение он не был готов, он заявил матери, что на него произвел сильное впечатление епископ Медиолана Амвросий. Его проповеди подорвали пренебрежительное отношение Августина к библейским историям, которые он раньше считал слишком простыми и грубыми. То, что казалось ему нелепостями, стало выглядеть глубокими тайнами. Давно устоявшиеся философские и эстетические представления Августина начали рушиться.