Ко мне подполз наш военврач Сергей Краевой. Он вколол мне промедол и перевязал. Работы было у него много. Через некоторое время, думаю, непродолжительное, под прикрытием подбитого вертолета, сел другой борт. С него выпрыгнул вертолетчик, шустро прошмыгнул под «бескабинным» бортом, крикнув: «Толя, полетели!» бортмеханику , который лежал под бортом с окровавленным лицом. Пилот заскочил в поврежденный борт. Бортмеханик тоже запрыгнул в борт, который медленно, словно нехотя и тяжело, стал отрываться от земли и, чуть накренившись, пошел в сторону речки. Уже потом я узнал, что фамилия того пилота была Пашковский. Он дотянул-таки машину до нашего берега и благополучно посадил ее. На вертолете насчитали только пулевых пробоин порядка семидесяти.
А мы остались, бой продолжался. На подмогу десанту рядом высадили группу сарбозов, которые лежали, не шевелясь, уткнув головы в имеющиеся ямки в земле. Я это видел и был удивлен. Вот тебе хваленые афганцы-пуштуны. Нашим пацанам пришлось брать их автоматы калибра 7.62 и вести огонь с них, так как свой боекомплект был на исходе.
Командир боевой группы вызывал борты, чтобы забрали раненых. Помню его крик «Серега, есть спирт?» «Володя, нет спирта», - ответил с сожалением Краевой.
Борт за ранеными все-таки сел. Огонь не прекращался. Кто-то крикнул, чтобы раненые ползли к борту. Я тоже пополз, был от него в метрах десяти, когда его просто прошил выстрел из гранатомета. Мне показалось, что я даже видел ее, гранату. Борт воспламенился мгновенно. Под прикрытием горящего борта сел еще вертолет, в него быстро перебрались вертолетчики с горящей машины и борт поднялся в воздух. Этот вертолет Ми-8, севший за ранеными и подбитый, был под номером 61. Пилотом того борта был Михаил Зубко. Это я уже позже узнал. Весь экипаж выжил. Не перестаю восхищаться мужеством этих ребят, вертолетчиков. Не бросали нас и своих, попавших в беду. Огромное им спасибо от десанта!
Бой продолжался, мы находились на абсолютно открытой местности. Чтобы как-то закрепиться было решено чуть отойти назад, за естественный бруствер. Похоже, это было русло высохшего арыка с насыпью. Мы отползали. Я полз за Славкой Тороповым и направлял его, так как у него было посечено лицо осколками. Когда добрались до бруствера, я крикнул ему, чтобы он перемахнул через него. Он это сделал. Следом за ним переметнулся и я. Славка стал совать мне гранату, которая была зажата у него в руке. На всякий случай. Я крикнул ему, что у меня уже есть в руке такая же.
Через некоторое время за ранеными сел еще один вертолет. Раненые стали на него грузиться. Психологическое состояние было для меня новым. После всех потрясений наступило некое безразличие, даже к своей возможной смерти. Я самостоятельно запрыгнул в вертолет, прошел в хвост салона и лег на пол. Успели запрыгнуть еще несколько наших ребят. И тут я услышал истошный крик Рашида Галина «По нам целится гранатомет!» Он увидел в иллюминатор «духа», целившегося в нас из гранатомета. Второй пилот борта, может бортмеханик, в шлемофоне, с чуть затуманенными глазами и кровью в уголках рта что-то крикнул пилоту. Борт резко взмыл вверх. Я увидел поднимающуюся густую пыль и солому в иллюминатор. То ли это был взрыв, то ли пыль была от работы пропеллеров вертушки. Борт сильно накренился, промелькнула мысль, что нас подбили. Но все обошлось.
Славку Торопова закинуть в борт не успели. Вертолету пришлось садиться повторно. Сели, Славку погрузили, опять поднялись в воздух. Потом сели на позиции Московского ДШ-а, где в борт заскочили еще несколько раненых ребят, также погрузили одного «двухсотого». Парнишка был в камуфляжном масхалате. Крови не было. Помню только бескровное лицо парня и белобрысую шевелюру. Поднялись в воздух. Пилот показал нам большой палец и дал понять, что все для нас закончилось, летим в Союз.
Поверил, что жив только тогда, когда приземлились на взлетке таджикского Пянджа. В тот день мы были словно заговоренные – не осталось ни одного целого бойца, но все выжили, никто не погиб при таком-то месиве. К вертолету сразу подъехал санитарный УАЗ-ик – «буханка». Мы перегрузились в него, в руке у меня был мой помятый осколками автомат. В машине, на полу было много всяких предметов. Потом машина подъехала к полевому госпиталю, развернутому прямо на взлетной площадке. Это были большие брезентовые палатки, где медики оказывали помощь раненым. С машины нас несли на руках какие-то ребята, видимо, фельдшера. Я попытался было противиться, мол, я могу ходить. Но они не слушали и несли. После осмотра и перевязки нас сразу погрузили в самолет ЯК – 40 и отправили в Душанбе, в пограничный госпиталь. Вот такой был день – 10 марта 1987 года, наверное, самый горячий за всю мою службу в Афганистане.