Я сделал шаг назад
— Так вы... не вы? — буркнул я с сомнением и отступил на безопасное расстояние, чтобы старик не начал материться или, еще хуже, не набросился на меня.
Черт знает: вроде тот, вроде не тот. Столпившиеся вокруг фотографа люди тоже враждебно уставились на меня. Одна собачонка даже тявкнула, а я-то думал, что эти комнатные твари давно уже разучились лаять.
Вернулся домой злой как черт.
На лавочке террасы меня поджидал хозяин. Я поднялся по ступенькам, он встал и многозначительно, молча сунул мне газетный сверток, перевязанный тесьмой.
— Что это?
— Ваш старый приятель просил передать.
— Приятель? А где он сам?
— Уехал.
— Уе... Когда?
— Еще вчера
Я развернул газету и увидел знакомую мошну. Она была тяжелой и воняла табаком.
— А на что мне эти деньги?
— Не могу знать.
Вошел в комнату, повалился на койку. Снова вгляделся в одинокую сосну на дюнах. Закат был розовым и далеким, а вода — кроваво-красной. Я смотрел на все это, думал о чудаковатом старикане и ничего не понимал. Вспоминал его жесты, сипловатый меланхолический голос, вспомнил сказанную им в первый день знакомства фразу: «Но вы же ничего не знаете». А потом он произнес:
— Думаю, что очень уж чудно мир устроен.
— А в чем эта чуднота?
— Да во всем; добрый человек. И в море, и в земле, и в месяце... И в тебе, и во мне, и в той женщине, которая говорила в автобусе, что хотела бы перед смертью пожить только для себя, пешком обойти весь Вильнюс и досыта всем налюбоваться.
— Так, может, и ты, старче, захотел перед смертью всем досыта налюбоваться?
—Кто может знать, добрый человек?
Встал, нашел хозяина. Теперь он привязывал к колышкам помидоры, то и дело потирая тыльной стороной ладони поясницу, прикрытую байковой рубашкой. Что ж! — восьмой десяток на исходе.
— А больше ничего не говорил?
— Этот?
— Этот.
— Вроде ничего.— Он тяжело, несколькими рывками выпрямился и выбросил вперед ногу,
— Взял этот свой портфельчик, приподнял солдатскую фуражку и ушел. Отец?
— Нет.
— Говорю, может, поцапались. Старика от молодого многое разнит. А на что ему такая тяжеленная фуражка?
— Не знаю.— И я коротко рассказал хозяину, как мы познакомились.
— Что ж — все в жизни бывает, все нужно,— внимательно выслушав меня, сказал он.
— Значит, ничего больше он так и не сказал?
— Правда, перед этим мы выкурили по сигарете, и он что-то говорил мне. А вот что говорил, хоть убей не помню. Видать, что-то такое... несущественное. Тары-бары... А-а,— менял кепку мой хозяин, словно желая проверить голову,— он еще говорил, что все время бес подзуживал его пожить только для себя. Вырастил детей одной дочки, теперь — другой, а настоящей жизни так и не видел. Я его почти понимаю. У каждого из нас была огромная мечта, но шли годы, мы росли, набирались ума-разума, старели, а мечта эта все уменьшалась, съеживалась, уступая место сомнениям. Но все равно она иногда еще любит о себе напомнить. И тогда человек, обуянный этой ожившей мечтой, куда-то идет, что-то съедает, покупает не так, как все. И кажется, что у него, этого человека, не все дома. Ведь и я соорудил этот домик уже на седьмом десятке. А соседи хихикали, что строю для себя мавзолей. Ну и что? Мавзолей мавзолеем, а мечта мечтой.
Мне надоело слушать, и я надел плащ. Никогда он не был так разговорчив, как сегодня.
— И еще он о сыне говорил,— заметив мое нетерпение, добавил хозяин.
— О сыне?
— С ним что-то вроде случилось.
Мне вспомнился Иполитас, его неожиданный интерес к старику, и я отправился к ларьку, где мы с ним пили красное вино. Продавщица улыбнулась и встретила меня как старого знакомого. Она даже поинтересовалась:
— А где же ваш папаша?
— Уехал.
— Так быстро?
— А что же ему тут больше делать?
— Это правда, гражданин, деревенским здесь быстро надоедает. И я своего папашу из Алове как-то привозила. Знае-те, где Алове?
— Где-то в Дзукии.
— Ага. Между Алитусом и Даугай. Живописный уголок. Он упирался, нет да нет, а я все-таки притащила. Пробыл два-три денька, и хватило ему. Руки без работы ноют. А что я ему предложу? К ящикам не поставлю — малограмотный. Повертелся, покрутился, поворчал, гляжу, у него уже билет в руках до самого Алитуса. А оттуда — пешочком. Соскучился, значит, по родным местам. Вот, гражданин, как бывает со старыми.
— Нехорошо получается со старыми,— сказал я неохотно, только чтоб не молчать, и одним духом осушил почти полный стакан красного вина.
— Может, еще?
Видел, что ей хочется со мной поболтать. Я, кажется, вызвал у нее хорошие воспоминания. Однако мне самому не было весело.
— Спасибо.
—Могу и в долг,— услужливо предложила она, когда я расплатился медью.
— Да нет, хватит.
И снова, как три дня назад, я направился посередине улицы к морю. Но теперь я был один: не семенил рядышком или чуть отстав старик и не с кем мне было перекинуться дружеским словом. И я снова вспомнил песню, что мы с ним пели. Первый куплет я пропел себе под нос, а потом вполголоса затянул:
Благослови, мать, сына родного,
Скоро хлебнет он горя лихого...
Оказался у моря и долго торчал на молу. Солнце куда-то пропало, море было серым и едва колыхалось, пляж почти опустел. Меня съедали странная тревога и непонятная тоска. В подобных случаях я обычно пытаюсь докопаться до причин этой тревоги и, если не нахожу их, напиваюсь или захожу к какому-нибудь приятелю, чтобы сказать ему много скверных слов о жизни, о людях, о нем и о себе самом.