Я не знаю, что такое смерть. Знаю только, что она есть. Хотя даже этого наверняка не знаю. Но факт ее присутствия озаряет вещи новым смыслом ©
Средняя продолжительность книг, которые я слушала на Storytel - 12 часов. Самая длинная книга, которая мне попалась это «Бесы» Достоевского. З5 часов звучания в прочтении Юрия Заборовского. Я ожидала долгой раскачки, но втянулась почти сразу, и ни разу мне не показалось, что она долгая.
Три части «Щегла» Донны Тартт длятся около 36 часов. Выбрав ее для прослушивания я не заметила, что 10 часов - это только первая часть, а есть еще две. Это стало для меня неожиданностью. В предыдущей статье я писала о причинах, по которым несколько раз хотела оставить книгу. Они связаны скорее с моими собственными нравственными привычками и восприятием содержания. Но в отношении того, как писательница умеет погружаться в историю - тут, наверное, я дала бы 10 из 10.
Медленное и подробное развертывание обстоятельств жизни Теодора Декера, внутренняя сторона которой более многоречива, чем внешняя. Хотя и внешняя имеет крутые повороты, напоминающие триллер. Но они как бы выступают фоном к внутреннему монологу героя, к которому я все время прислушиваюсь. В действительности, я следую именно за этой внутренней личностью, ведущей себя нелепо и как попало в реальной жизни, но последовательно созревающей в контексте своих вопросов.
Я не знаю, что такое смерть. Знаю только, что она есть. Хотя даже этого наверняка не знаю. Но факт ее присутствия озаряет вещи новым смыслом. Герой разговаривает с собой как перед лицом смерти. Его совесть разговаривает с ним, и он отчаянно держится за этот голос, различая его среди множества чуждых голосов - равнодушных, враждебных, дружественных или соблазняющих. Как перед смертью он отыскивает себя настоящего, и вслушивается в голос своего бога.
Как перед смертью - я не знаю. Но мне кажется, что перед смертью незачем врать. Ты голый. Ты понимаешь, что ты - есть только ты. И еще те, кого ты любил и то, что ты берег в жизни. Ты уходишь в безвозвратное путешествие, и с собой можно взять лишь то, что у тебя действительно есть. Для меня книга об этом.
То есть я не нашла в ней саги об искусстве, как это анонсируется. Хотя размышления об искусстве присутствуют, но мне они кажутся здесь cкорее инструментами, до некоторой степени способствующими исповеди главного героя. Ощущение ничтожности собственной жизни обостряется у этого парня, когда он смотрит на все трагедии, свидетелем которых он оказывался, с точки зрения продолжительности существования шедевров, доходящих до нас через века. Вопросы зачем жить, а главное как жить, становятся отчетливее рядом с чем-то, что проникло к тебе через вечность, и почему-то говорит с тобой на родном и понятном тебе языке. Например, рядом с этой маленькой картиной «Щегол», которая нравилась его маме.
Эта книга для взрослых. Она о подростках, и о взрослении. Меня все время раздражала иррациональность выборов этого парня, Теодора Декера. Хотелось подтолкнуть его к чему-то, что казалось верным, и само собой разумеющимся. Но для него это оказывалось недосягаемым. То и дело хотелось удержать его от того, что он все-таки совершал. До тех пор пока жизнь сама не вывела его к тому, что он и сам с самого начала считал истинным, как к чему-то непреложному. Но прежде она переломала его так, что, казалось, живого места не осталось. А потом она же его и собрала, будто заново.
Донна Тартт и есть этот самый мальчишка подросток, отрицающий себя самого, ощущающий себя уязвимым пленником. Крохотным щеглом на цепочке. Ее роман я воспринимаю как протест против такого положения вещей, которое она же сама оценивает как предопределенное и неизменное.
Есть такое слово - атмосферно. Оно означает незаметное присутствие в деталях чего-то такого, что очень близко прередает характер и настроение места или явления. До тактильных ощущений, вплоть до запаха и вкуса, до какой-то интуитивной узнаваемости, до образов из неосознанной памяти. Я люблю это слово «атмосферно», может быть, еще и потому, что оно вызывает у меня ассоциации со словами «туман» и «дождь». Прозу Донны Тартт я назвала бы атмосферной. Не только потому что Нью-Йорк, Амстердам, и даже окраины Лас Вегаса рождают в ее описании свое собственное, ни с чем не спутаешь, настроение. Всякая ситуация, даже эпизодичная, будь то движение очереди в аэропорту, или телефонный разговор с посольством в последний рабочий день перед рождеством, запоминается своей атмосферой. Я вхожу туда как во что-то живое. Для меня очень ценно это свойство письма. Уметь так писать это много.
И хотя для меня остается спорным, стоит ли дать эту книгу (18+) шестнадцатилетнему сыну (наверняка нет, надо будет,сам прочтет), я благодарна писательнице за то переживание, в которое она меня погружает.