ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ
Недавно перебирала свои «памятные ценности» в шкафу и наткнулась на деревянный нож со смешной и трогательной надписью «Длинном Скальпу на долгую память от Стеклянного Глаза». Надо же – реликвия пережила шесть квартирных переездов. Я перебирала теплое дерево и вспоминала-вспоминала…
На картошке я носила длиннющую, густую косу, и с лихвой оправдывала данное мне прозвище, а Стеклянным Глазом звали мою первую «настоящую любовь на всю жизнь».
Я встретила его в девятнадцать лет. На картошке. Почему-то подумала: «Бедный, похож на червяка в очках». Честно - красотой он не отличался - тощий, худой, около двух метров; голова маленькая для такого роста, с редкими, светлыми, пушистыми волосами. На лице толстые очки, глаз не видно. Петьку Сомова прозвали в группе «Стеклянным Глазом». Однажды, когда он снял очки - я увидела голубые, беспомощные как у любого близорукого, глаза. Мне сразу понравились его незащищенность, и даже нескрываемая детскость и простодушие.
А может быть, он был таким только со мной? После нашей первой встречи он стал относиться ко мне как старший брат - опекал меня нежно, но достаточно настойчиво, о чем я в глубине души, будучи единственным чадом в семье, всегда мечтала!
- Не знаю почему, но я чувствую, что обязан всю жизнь о тебе заботиться, - как-то мрачно заметил Петька.
Однажды, увидев как я, щеголяя молодецкой силушкой, поднимаю двадцатикилограммовый мешок с картошкой, он зарычал на меня, аки лев:
- Не смей таскать тяжести, я тебе запрещаю! Поняла?
И для убедительности поднес кулак к моему носу. Я самолюбиво молчала, но было приятно...
Влюбилась я окончательно в него после нашей единственной крупной ссоры:
- Ты читала последний «Терапевтический архив»? Там интересная статья про современное лечение бронхиальной астмы.
- Нет, а тебе, что - делать нечего? Мало учебников, ещё хватает времени читать толстые журналы?
- Настоящий врач, если он, конечно, таковым себя считает, должен читать не только учебники, а я и не знал, что ты такая серость!
- Сам ты серость! Очкарик!
Надувшись, я полдня с ним не разговаривала, пока он сам, в конце дня, не стал вырывать у меня, примирительно, тяжелые корзины с собранной картошкой. От всезнающих подруг я узнала, что он женат на девчонке из своей группы.
- Уже год. Она его старше на шесть лет. Первая женщина в жизни. Вот он, телок и женился. А она, молодец, скоро рожает и правильно - сразу мужика к себе привяжет...
Почему-то тоскливо заныло под ложечкой. Ну что тебе стоило, очкарику несчастному, не торопиться, встретить сначала меня: я же намного лучше! Это вскоре подтвердил и сам Петька:
- Что бы ты сделала, если бы нечаянно получила приличные бабки?
- Купила бы собрание Булгакова. А то у меня только разрозненные книги...
- Вот бы мне такую жену! Я всегда все свободные деньги на книжки трачу. Или диски с любимыми группами. А моя Зина «для красоты» купила недавно литографию Глазунова, паршивую, с моей точки зрения и повесила ее на стенку. Представляешь? На остаток денег, в Икее, был приобретен набор тефлоновых сковородок разного калибра...
Мы тихо помолчали. Так я догадалась, что он не совсем счастлив в семейной жизни...
Третий и четвертый курс в мединституте прошли для меня под знаком «Он». День считался счастливым, если я утром знала, что смогу увидеть любимого по дороге в какую-нибудь клинику, в аудитории, на лекциях. Если повезёт - независимо постоять рядом в коридоре...
Такие сложности объяснялись тем, что мы учились в разных группах. Кроме того я зачем-то решила в точности следовать «Саратовским страданиям»: «Его я видеть не должна, боюсь ему понравиться». Женатый человек, да еще с ребенком - святое! Табу! Поэтому я бегала от него, как черт от ладана, делая вид при встрече, что случайно с ним сталкиваюсь...
За два года такой влюбленности я изрядно удлинила и без того достаточно длинную шею, постоянно оборачиваясь на лекциях назад, где сидел любимый, выказывая при этом острейшую необходимость в ручке, бумаге или в том и другом сразу! Он терпел мой идиотизм стоически: через кого-то узнал мой рабочий телефон (после третьего курса мы оба подрабатывали в медучреждениях), и стал изредка звонить, ведя общие, вполне светские беседы.
Однажды он позвонил мне на работу под Новый Год.
- Привет, как дела?
- Спасибо, плохо.
- Ты чего такая мрачная?
- А ты бы щебетал как скворец, дежуря на Новый Год?
- Подумаешь, я тоже в своем морге дежурю.
- То-то и оно. У вас в морге совсем не страшно. Спят себе люди - тихо, спокойно, никого уже не побеспокоят... А тут...
- А ты чего трясешься?
- Нужно поставить две капельницы.
- И всё? Ладно, не трясись, я сейчас вырвусь с дежурства, к тебе приеду, на мне и поучишься.
Больше всего на свете я боялась делать внутривенные уколы. Казалось бы чего особенного? Перевязываешь резиновым жгутом в локтевом сгибе вену, прокалываешь кожу параллельно стволу вены, затем отводишь иглу вбок под углом 45°, вводишь иглу в сосуд; натягиваешь на себя шприц. Если показалась кровь - всё, ты в вене; можно ставить капельницу или вводить внутривенно, что хочешь. Если бы все так было как в теории!
У меня руки становились ледяными, еще до того как я входила в палату; иголка не хотела протыкать кожу, вена уплывала, хоть ты тресни! Приходилось по пять-шесть раз перекалывать вену, терпя при этом:
- Ой-ей, чтоб тебя! Руки из другого места, что ли растут?
- Ах ты, зараза! Ты что, издеваешься над человеком?
- Вивисектор проклятый! Садистка маленькая!
Ругань разъяренных пациентов мало способствовала усовершенствованию моей техники. На каждом дежурстве я первым делом кидалась к журналу назначений: посмотреть, как много капельниц и внутривенных вливаний назначено. День без внутривенных вливаний я мысленно обводила красной рамочкой в календаре. Если уколы были - я начинала клянчить и торговаться как заправский нищий с другой постовой медсестрой:
- Валь, а Валь!
- Чего тебе?
- Сделай мои уколы внутривенные! Ну, пожалуйста!
- Еще чего? Самой давно научиться пора...
- А я тебе все уколы, банки, клизмы сделаю, да еще раздам твоим больным лекарства и наклею все анализы...
Но так долго продолжаться не могло...
А теперь новая напасть - меня как новенькую поставили дежурить на Новый Год. На целые сутки. От одного этого жить не хотелось: люди будут праздник отмечать, народу будет весело, а ты сиди в четырех стенах и сторожи больных. А тут еще внутривенные...
- Риточка, что ты с собой возьмешь на дежурство?
- Мам, еще не знаю. Да какая разница? Вечером с девчонками пожарим картошки. От дежурных врачей всегда остается. А может больные не всю гречку съедят…
- Нет, Рита, без праздничной еды я тебя не выпущу – ты же на Новый Год уходишь! Возьми с собой красной рыбки, мясо по-французски я сделала, пирожков с капустой и с яблоками, ты же любишь, я только что испекла…
-Спасибо, мамуля, тебе просто нет цены!
-Я знаю. А это что на тебе надето? Ты что с ума сошла, на улице минус двенадцать. А под юбкой что? Опять трусики кружевные? А где рейтузы? Хочешь придатки застудить? Только через мой труп! И ты опять в старой куртке пойдёшь? А где дубленка?
- Мам, ну что ты злишься? Я же тебе много раз объясняла, что мне неудобно…
- Что неудобно?
- Ну, неудобно, что мы слишком хорошо живём, в смысле – многое можем себе позволить. Вот у меня и дублёнка, и твоя шуба из лапок чернобурки, а у Вальки только один пуховик и на осень, и на зиму.
- Рита, ты, что, с луны свалилась? Откуда это уничижение паче гордости? Мы же не украли, никого не обманули, всё своим трудом заработано.
- Мам, пойми: девчонки-медсестры работают за смешные деньги, ты же знаешь, что зарплата у медсестре просто ни о чём… Разве кто из родственников больных подкинет немного, чтобы повнимательнее были с их родственником. А я работаю как бы из удовольствия: мне деньги не так нужны, вы же мне и так помогаете, понимаешь?
- Не совсем.
-Я работаю, а деньги Вы у меня почти не берёте, то есть моя зарплата на меня и уходит… Если я ещё буду разодета как дочка олигарха – девчонки меня возненавидят…
- Солнышко моё, почему тебя так волнует мнение окружающих? И вообще ты любишь всё усложнять! Я в принципе против твоей работы. Хватит надрываться, ты же на дневном факультете учишься, а не на вечернем. Что тебе дает эта работа?
-Я считаю, что врач должен пройти путь и санитарки, и медсестры, как в армии – от солдата до генерала.
- Очень трогательно, но совершенно необязательно!
- Обязательно. Я должна уметь делать всё, что они умеют, только лучше.
- Ну, и как, ты умеешь?
Тут я сконфуженно заткнулась – внутривенные уколы оставались моей Ахиллесовой пятой, от этого портилось настроение и не хотелось продолжать работать медсестрой.
В шесть часов вечера я с тоской брела по дороге в больницу. Было уже темно, с неба сыпался мягкий, лохматый снег, который я всегда очень любила, но в этот вечер меня ничего не радовало. Окна домов были ярко освещены, из какого-то окна доносился громкий, бесшабашный хохот, на занавесках мелькали танцующие тени.
– Дурацкий смех, танцы глупейшие, - злобно подумала я. В Тимирязевском парке (больница граничила с входом в парк) стояли ёлки и с явным трудом сдерживали снежные погоны, которые нападали на них за ночь.
- Так им и надо,- без тени сочувствия ворчала я. В самом деле, почему, если мне плохо - кому-то должно быть хорошо? Около входа в больницу примостилась мясная палатка, в которой, несмотря на поздний час, аппетитно пахло всякой всячиной - шейкой, карбонатом, рулькой, корейкой, ветчиной, шпигом и пр.пр. Перед ларьком столбиком, вытянув морду, сидела рыжая, пушистая дворняга. Она крутила носом из стороны в сторону, будто вдумчиво решала, что предпочла бы взять в первую очередь.
- Что будем брать, тетка?- вдруг, не удержавшись, насмешливо спросила я ее. Почтенная дворняга не одобрила моего щенячьего восторга и степенно побрела по своим надобностям. – «Счастливая, будет отмечать Новый Год в каком-нибудь уютном подъезде», - мелькнула завистливая мысль.
В отделении больницы было тихо и пустынно, всех самостоятельно ходящих больных перед праздником выписали домой. Боксы пустовали в ожидании панкреатитов и холециститов (обычная история после праздничного пиршества), а также бравых “фронтовиков”: так называли поступающих после драк больных с огнестрельными и ножевыми ранениями. Слегка утешил меня журнал назначений: в связи с праздниками были отменены все операции и рентгеновские исследования. Ура! Никаких клизм, катетеров, банок и пр. Правда, были назначены две вечерние капельницы – о них и я и рассказала Петьке.
И теперь он должен был приехать - поучить меня делать внутривенные уколы. Но я совершенно не была готова к встрече с ним. Я судорожно металась по сестринской. Торопливо оглядывала себя в зеркало. Ответ зеркала был неутешительным - в нем отражалась маленькая фигура с хирургической шапочкой, постоянно сваливающейся мне на нос.
Всегда завидовала сестрам-хозяйкам, а также поварам, у которых колпаки величественно, даже незыблемо венчали голову. Видимо, это особое искусство, мне недоступное! А халат! Ужас! А ведь я его честно днем погладила! Ну чем я виновата, если перед звонком любимого дед Пипеткин облил меня из катетера фурациллином. От которого остаются несмываемые желтые пятна...
А это что? Это больной Сухин не удержал содержимого клизмы... Почему-то колготка на левой ноге оказалась перекрученной, а еще отчего-то была спущена петля. А тапок! Набойка отошла от подошвы, и при каждом моем шаге стучала по полу, сопровождая ходьбу по отделению ударным ритмом.
Я судорожно бегала по отделению, но сегодня, как назло, дежурил медбрат Илья. С ним, к сожалению, нельзя было махнуться колготками и тапками. Вот так, во всеоружии своего «обаяния» я встретила любимого человека.
Он был бестрепетен:
- Привет, я принес тебе в подарок «Инфаркт миокарда».
- Сколько стоит, сколько я тебе должна? - довольно сварливо осведомилась я у него.
-Сорок четыре рубля.
- Я сбегаю, принесу. Не люблю быть на содержании у мужчин.
Он терпеливо перевел дух:
- Ладно, пойдем в процедурную комнату. Будешь учиться, варвар несчастный!
В процедурном кабинете я безжалостно затянула жгуты сразу на двух его руках. Никакой жалости к нему я почему-то не испытывала. Но и страха почему-то тоже не было... Вены нашлись сразу, я попала в них с первого раза.
- Вот видишь, малыш, а ты боялась. Все очень просто. Вперед, а потом вбок вводи иглу. Я уверен, что теперь у тебя всегда будет получаться. Но ты меня все-таки развяжи, - жалобно попросил любимый. Я подошла к нему, гулко стукнув по полу обнаглевшей набойкой.
- Это что еще за звуковое сопровождение?- удивленно воззрился он на проклятую, нескромную тапку.
- Ну да, вот подметка отрывается. А еще колготки порвались и перекрутились. И халат весь в пятнах, и шапка сваливается, что я могу сделать? Не нравится - не ешь! - я впадала в злобную от беспомощности истерику.
- Нравится, все нравится, - нежно сказал он. От этого мне стало еще страшнее, чем от внутривенных вливаний... Я поняла, что сейчас возможно состоится объяснение в любви, а может быть, Петька меня ещё и поцелует… Я, почему-то, с детства стесняюсь любовных сцен по телевизору; когда герои начинают целоваться - мне ужасно хочется показывать язык или корчить рожицы!
Я ещё к тому времени ни разу не целовалась. Окружающие это как-то сразу чувствовали. Недаром на картошке, меня, как единственную нецелованную девицу, сажали на гадальные карты - якобы после этого на них можно гадать с наибольшей точностью. И хотя я истово убеждала граждан в своей опытности: «Я целованная, уже, уже!» - мне почему-то никто не верил.
Я ужасно стеснялась. От смущения, что мне сейчас предстоит любовная сцена, я зачем-то открыла дверь процедурной (легче сбежать!) и крикнула: «Ой, смотри, кто по тебе ползет!» Он перевел глаза вниз, я не замедлила этим воспользоваться, дернув его за нос и показав для полноты картины язык.
- Младшая группа детского сада, - вздохнул многострадальный любимый. Но патетичность минуты была безнадежно испорчена, чего я подсознательно и добивалась.
- Горе мое! У тебя какой-нибудь инструмент есть?
- Зачем?
- Хочу порадовать твою тапку.
В хирургическом отделении сапожного инструментария не оказалось, и он прибил набойку ножницами, закрепив ее для верности пластырем и «честным словом».
- Ну ладно, до утра как-нибудь доскачешь. А я пошел сторожить моих «пациентов», чтобы не разбежались в Новогоднюю ночь. Счастливо тебе отдежурить. С Новым Годом!
Перед выходом из отделения он ещё раз оглянулся и сунул мне воровато что-то в руку. Фотокарточка. Его. В нелепом костюме, в очках, с наивной, детской улыбкой.
Вечером я сделала все назначения и села возле деда Калитникова, которому после операции назначили большую капельницу. Периодически я вынимала карточку из кармана и целовала ее. На душе мурлыкали ублаженные молоком котята!
Друзья, ставьте лайк, если статья понравилась!
За подписку - отдельное спасибо!