Поэтому Ришелье счел за благо приручить принца. Гастон был введен в Государственный совет и получил титул герцога Орлеанского.
Теперь, узнав об участи матери, принц пришел в ярость. В исступлении он кричал на кардинала, топал ногами, грозил ему страшными карами.
Но Гастон недаром был известен как человек крайне легкомысленный и слабохарактерный. Едва он вышел из дворца, как его охватило раскаянье за свою горячность, и он ощутил такой непреоборимый страх, как будто мушкетеры из личной гвардии кардинала уже гнались за ним, чтобы отвести его в Бастилию.
На другой же день он бежал из Франции в Лотарингию, а затем в Брюссель.
Вместе с Марией Медичи он, заручившись поддержкой Испании, этого извечного врага его родины, составил новый заговор против Ришелье и Людовика XIII.
Ему удалось привлечь на свою сторону герцога Монморанси, губернатора одной из французских провинций. В бытность свою маршалом этот человек необыкновенной отваги одержал не одну блестящую победу во славу французского оружия.
И вот принц Гастон с большим отрядом наемников — испанцев, итальянцев и бельгийцев вступил на родную землю. Беспрепятственно достигнув провинции Лангедок, он соединился с герцогом Монморанси. Но тут военное счастье изменило мятежникам.
В бою с королевскими войсками они были разбиты, а тяжело раненный Монморанси взят в плен. Герцог был обезглавлен, а принц Гастон снова явился с повинной и снова был прощен королем.
Эти события охладили многих. Они показали, каково соотношение сил в стране, где создана большая и верная королю, щедро им оплачиваемая дворянская армия. Внутри Франции наступило затишье, и Ришелье мог теперь большую часть своей энергии направить на упрочение положения Франции в Европе.
Блестящие победы и песни отчаяния
Еще в самом начале своей карьеры, выступая на Генеральных штатах 1614 года, Арман дю Плесси, будущий кардинал Ришелье, высказал мысль, что государям «не страшно вступать в борьбу с могущественными врагами, если силы последних разъединены и ослаблены».
Именно эту мысль первый министр Людовика XIII и положил в основу всей своей внешней политики. Он стремился не к завоевательным походам, не к рискованным столкновениям с могущественными соперниками.
Неутомимо, день за днем, он размышлял над тем, чтобы любыми средствами внести в их ряды разлад, и для этого предоставлял поддержку мятежным силам, которые изнутри подтачивали бы мощь вражеской державы.
В ту пору опасными соседями Франции являлись Испанская монархия и Священная Римская империя. Обе эти державы управлялись двумя ответвлениями дома Габсбургов. Как испанские, так и германские Габсбурги считали себя ревностными сторонниками католической церкви. Все свои завоевания они старались оправдать заботой о благе этой церкви.
Главными противниками императора в самой Германии были ее протестантские князья. За попытку протянуть им руку помощи расплатился жизнью отец Людовика XIII — Генрих IV.
Теперь к тем же протестантским силам Германии протянулась дружеская рука министра, облаченного в кардинальскую мантию. Казалось бы, носитель высокого церковного звания должен был выступать не сторонником, а противником немецких протестантов. Однако Ришелье считал, что превыше всех соображений должен ставиться государственный интерес Франции.
И ее первый министр готов был оказать всяческую поддержку протестантским противникам императора. Именно поэтому Ришелье разжигал искры войны (1618—1648 годы), которая впоследствии стала называться Тридцатилетней.
Без всяких колебаний Ришелье щедрой финансовой помощью и дипломатической поддержкой добился вовлечения в эту войну сначала Дании, а затем и Швеции.
Более того, в ту самую минуту, когда на шахматной доске войны появилась новая фигура шведского короля-завоевателя и, как тогда говорили, был объявлен «шах императору»,— именно в эту минуту папа Римский наотрез отказал немецким католикам в поддержке.
К такому отступничеству от католических интересов папу Урбана VIII побудил ни кто иной, как кардинал римской церкви Ришелье, хорошо знавший и денежные затруднения святейшества, и способы воздействия на него.
Часть пятая. Продолжение в части шестой.