Прежде Гамид часто спрашивал себя: «Зачем я родился?» И не находил ответа. Теперь он знал — он родился для того, чтобы любить.
Вдвоем вставали с рассветом. Закинув за спину мешки, они бежали туда, где пирамидами вздымались горы, где твердела под ногами каменистая земля, где нежно зеленели прутики саженцев, обещая стать пышным и свежим садом.
Лето сменилось осенью, осень — зимою. А там в свой черед пришла весна. Саженцы-подростки вошли в возраст невест. И одни за другими стали выбрасывать тугие малиновые бутоны.
И однажды все плато, зажатое между голыми скалами, заклубилось бело-розовым дымом. Мария закрыла глаза и снова открыла: чудо не исчезало. И тогда она повернулась обратно и побежала в аул.
Острые камешки цеплялись к ее ногам, тугой ветер дул в лицо. Выбившиеся из-под платка волосы застилали глаза. Она скользила на спусках и, задыхаясь, взбегала в гору. Падала и снова поднималась. С громким криком она ворвалась в аул.
— Сестра Мария, что случилось? — испугались женщины, привыкшие к тому, что крик — это вестник беды.
Когда же они узнали, что расцвели деревья, радости их не было предела. Каждый, от мала до велика, побросав все неотложные дела, бежал на плато.
Сюда приходили матери с грудными на руках и старики, опираясь на толстые сучковатые палки. Тех же, кто по старости уже не мог ходить, приносили сюда на бурках.
Как обычно бывает в минуту большого волнения, все забыли о Марии, и она стояла в стороне, подавленная своим счастьем.
А ночью ударил мороз.
Перед рассветом Мария вышла во двор, разбуженная настойчивым мычанием коровы, и заметила, что вода в корыте покрылась ледяной корочкой. Деревья! — вспомнила Мария и крикнула мужу.
— Гамид, Гамид, вставай, буди всех... на дворе заморозки... Сначала беги к учителям. Пусть они разбудят учеников, а те по цепочке обойдут все дворы... Ты понимаешь, если сейчас сад погибнет, уже никогда ничего не будет, никто не поверит нам больше...
Гамид, накинув ватник, выбежал из дому. И Мария видела, как одна за другой зажигались лампы в окнах, озаряя слабым беспокойным светом предутренние сумерки.
Захлопали двери, залаяли собаки, и надрывался удивленным криком проспавший петух.
В свинцовой синеве утра суетились неуклюжие фигуры в серых ватниках и черных бурках.
— Берите солому, кизяки, любое топливо,— закричала Мария, выбегая за ворота.— Нужен грузовик, в руках много не унесешь.
Кто-то схватил тележку, кто-то побежал к дому председателя. В конце концов людей на плато собралось больше, чем деревьев.
Кучками раскладывали солому, поджигали ее. «Не надо много огня, вы сожжете сад,— беспокоилась Мария.— Чтобы только тлело, чтобы теплый дым согревал цветы...»
Гамид ходил от костра к костру, направлял движение дыма...
Три дня и три ночи усталые люди по очереди дежурили у тлеющих костров. На четвертые сутки мороз отступил. Деревья были спасены.
Но, как известно, беда никогда не приходит одна. В тот момент, когда люди боролись со слепой силой стихии, другая сила, тоже слепая и дикая, заставила их на время забыть о деревьях.
— Посмотрите, горит колхозная ферма! — крикнул кто-то. И люди, оставив сад, еще погруженный в облака теплого, спасительного дыма, бросились туда, где этот дым был зловещим.
Теперь все мужчины аула, забросив работу и семью, ушли в горы и поклялись не возвращаться оттуда, пока виновник ходит по земле.
С ними ушел и Гамид.
Однажды, забежав вечером домой, он сказал жене:
— Я напал на след. Утром жди меня обратно.
Мария побежала в милицию. И два милиционера вместе с Марией углубились в горы по следам Гамида.
К рассвету молодого прозрачного дня они добрались до ущелья, где скрывались бандиты. Издалека они видели, как Гамид приблизился к темному узкому проему ущелья и что-то крикнул.
Гамид обернулся, увидел двух мужчин в милицейской одежде и все понял.
Бандиты находились в более выгодном положении, потому что они из своего укрытия видели все, их же не было видно.
И вдруг Гамид взобрался на скалу, лег животом на камень и, свесившись сверху, стал наблюдать.
И не успели милиционеры, разгадавшие хитрость врага, предупредить Гамида, как он спрыгнул со скалы и, пригнувшись, вошел в пещеру. Далее двое, озираясь, выскочили оттуда. Один держался за бок. Милиционеры их взяли.
Но из пещеры больше никто не выходил.
Сад отцветал. На месте легкокрылых лепестков появилась первая тугая завязь. Но Марии не суждено было попробовать плодов из этого сада.
Началась война.
И Мария вместе с мужчинами ушла на фронт. Строгая, стояла она в строгой солдатской колонне. И ее волосы из солнечных лучей были спрятаны под пилотку.
А сад, посаженный ею, вырос, возмужал, стал огромным фруктовым садом с раскидистыми кронами, с узловатыми сучьями. Его и по сей день называют садом Марии, хотя сама Мария и не вернулась в горы. Как тысячи тысяч сыновей и дочерей страны.
Закатное солнце, в последний раз ярко и грустно осветив камни, исчезло за горным хребтом. Я невольно поежилась, словно тепло, которое так щедро раздавала Мария, вместе с нею ушло за эти горы...
А мы уже подъезжали к моему родному аулу, и грусть от рассказа Умагани сменялась радостным ожиданием встреч... Машину с шумом окружили женщины. И я сразу же попала в их крепкие и горячие объятия. Меня тормошили, упрекали, целовали...
— Вай, как тебе удалось найти дорогу в свой аул?
— А где же твои тети? Вчера с полными кастрюлями пошли в Ках, чтобы встретить тебя в пути. Неужели вы разминулись? Или ты по другой дороге охала?
— Я по дороге завернула в Хинди,— сказала я. И тотчас пожалела об этом.
— Вуя, — заговорили женщины.— Вы слышите, она так спешила в родной аул, что по дороге завернула в Хинди.
— Вуя, вуя, где это видано?!
— Это не важно, а важно то, что она приехала,— наконец сжалилась надо мной Макружат и, оттеснив женщин, обняла так, что у меня, кажется, затрещала грудная клетка — Дайте же мне поздороваться и... попрощаться. Я спешу на заседание райсовета. А вот и машина за мной...