Totally fucked.
Я сижу в ее стареньком кресле, на спинке ее стула - белый халат.
Раз в неделю я прихожу сюда, чтобы остановиться, осмыслить, чтобы встретиться с самой собой. Сидя здесь и сейчас я понимаю, что у меня во всем мире, с которым я сражаюсь с утра до вечера, больше нигде нет места, в котором я могу быть услышанной. Или места, в котором я могла бы что-то оплакать. Никакого личного пространства, никакой возможности остановиться, вырваться из круговорота бесконечных "я должна" и "надо решить." Ни осмыслить, ни посидеть в тишине: этот мир сводит людей с ума, заставляя взрослых мужчин сидеть в туалете по полчаса, чтобы, отгородившись тонкой дверью от собственной обезумевшей семьи и работы, почувствовать себя в покое в этом клочке малюсенького личного пространства.
- Вася, ты скоро? - Кричат из-за туалетной двери и долбят ногой. - Че, заснул там?
И Вася, вздыхая, выходит в мир - в эту мясорубку долженстований, бессмысленную бытовуху и бесконечную суету, похожую на бег хомячка по кругу в клетке.
Напряжение не уходит, оно накапливается. Плакать нельзя и негде плакать. Плачут только дети и люди, у которых случилось большое горе. Чтобы плакать, нужно разрешение. Весомый повод. Индульгенция, достаточно серьезная для того, чтобы быть понятой окружающими. Например, кто-то умер. А от чувства того, что ты давно дохлый сам, что твое лето,- да что там лето, твоя жизнь вообще мимо проходит,- нельзя. Даже если тебе хочется бросаться на стены и грызть их.
Люди сбегают от своих переживаний в других людей, в развлечения, в алкоголь, пытаясь добыть себе хоть каплю положительных эмоций в пространстве пустоты и неуслышанности. Чувствовать страшно, проще глушить себя доступными транквилизаторами. Признаваться себе в том, что все идет не так, еще страшней. Поэтому надо быстренько отвлечься, надо переключиться, пойти сюда, туда, еще куда-нибудь, с этими познакомиться, с теми встретиться, напиться, в конце концов, чтобы хоть на краткое время позволить себе выразить себе все невыразимое и получить социальное оправдание: "Че с него взять, он же пьяный."
И во всей этой мясорубке, во всем этом выживании с утра до вечера, нет ни одного источника, который бы подпитывал. Чистого, ясного, настоящего, отрезвляющего, живительного и дарующего силы. Люди, в большинстве своем, источник сомнительный: их собственные фильтры давно не работают, пахнет затхлостью и мутью, вероятность отравиться высока, обязательно какой-то осадок остается, что-то ядовитое, отчего еще несколько дней будешь болеть и восстанавливаться. Хорошо еще, если лизергина не подмешали: тогда чужое безумие накинется на тебя со всего размаху. Есть люди-торфяные болта, засасывающие и консервирующие, есть люди-грязные лужи, есть люди -колючий лед, которых сколько ни грызи - не напьешься, только зубы испортишь. И у большинства - ледяная корочка, со временем превращающаяся в непробиваемую твердую глыбу, и, если ты не крейсер Аврора и не ледокол, специализирующийся на арктических водах, лучше к ним не соваться. Вероятность того, что это море заледеневшее когда-то превратиться в южноэкваториальный рай, наполненный теплыми течениями и разноцветной флорой, примерно такая же, что на Северном Полюсе зацветет и запульсирует коралл.
Эта жизнь похоже на путешествие по пустыне. Ориентиров нет, попутчиков тоже, караваны грабят, вода кончилась, куда идти - неясно, солнце жарит нещадно, в голове раскаленный шар, ноги смертельно устали, песчаные бури накрывают с головой - только спастись бы и выжить, и дойти... А за спиной - огромный рюкзак из непрожитого, несбывшегося, невоплотившегося, и еще пара пудовых гирь в виде чувства вины, к ногам привязанных.
Оазис мой, я так по тебе порой скучаю, иногда я думаю о том, что даже не было никакого оазиса - просто сильный жар помутнил мой разум, и только редкая надпись Online в верхнем правом углу твоей страницы напоминает мне о том, что ты не был моей галлюцинацией.
За дверями вглубь других людей нет никакого источника, там либо стена из кирпичей, закрепленных цементом, либо длинный узкий коридор с тупиком в конце, либо лабиринт Минотавра, где тебя сожрет за ближайшим углом какое-нибудь чудовище.
