-Удачи! - шепнул конвоир. С головы Виктора сдернули мешок и втолкнули внутрь, за спиной лязгнул засов и еще один. Дальше звукоизоляция не пропускала ни голосов, ни шагов. Виктор медленно открыл глаза и, привыкнув к неяркому освещению, осмотрелся. Кубическая камера со стороной примерно 4 метра, вся, включая пол и потолок, обшита листовым железом. В углу из щели между плитами едва слышно течет струйка воды, уходя в столь же узкую, палец не просунешь, щель в полу. По краям потолка четыре тонких бледных светильника и перфорация – для циркуляции воздуха. Было, пожалуй, жарковато, но с учетом того, что из одежды на Викторе только форменные армейские трусы - терпимо.
- Кто ты? – раздался с потолка громкий, лишенный интонаций голос.
- Капитан Семёнов для прохождения экзамена прибыл! – бодро отрапортовал Виктор и вытянулся по стойке смирно, ожидая вводных. Так прошла минута.
- Кто ты? - повторил голос.
- Капитан Семёнов для прохождения экзамена прибыл! – не расслышали что ли?
Через десять повторившихся с минутными промежутками вопросов Виктор понял, что другого, он скорее всего и не дождётся, через двадцать, что можно сесть или лечь на пол – экзаменаторам все равно. Через полчаса Виктор в шутку ответил «Меняю гайки на болты» и получил первый удар током. Разряд, прошедший через пол, был небольшим, но весьма чувствительным, и, хотя повторять опыт не хотелось, Виктору пришлось вытерпеть еще дюжину ударов, чередуя их с уставными ответами для того, чтобы выяснить границы допустимого отклонения от схемы.
Это был какой-то немыслимый, но крайне эффективный детектор правды: честные прямые ответы принимались, нечестные или уклончивые, не отвечающие прямо на вопрос - моментально карались. Отвечать следовало сразу, заминка дольше трех секунд наказывалась разрядом. Виктор подумал, что это может быть даже весело и если цель испытания - продержаться заданное время, то он уж точно найдет тысячи способов описать себя. А если нужен какой-то один правильный ответ, то, тем более, нужно перебирать все приходящие в голову варианты, пока не найдётся тот самый, устраивающий невидимых экзаменаторов.
Напившись отдающей хлоркой воды, он стал придумывать честные ответы про себя. Если времени не хватало, просто отвечал «Капитан Семёнов» и думал дальше. К концу примерно четвёртого часа он исчерпал прямые описания, типа «я – мужчина, я - отец, я – русский, я – коммунист», попутно получив удар тока за «интеллигента», которым втайне всегда себя считал. Дальше выяснилось, что конструкции, вроде «я – тот, кто, кого, о ком» детектор не принимает ни в каком виде. Ладно, решил Виктор, потирая занемевшую промежность, ставшую вершиной электрической дуги, будем искать другие варианты.
Балансируя между «капитаном» и «мужчиной», Виктор попробовал расширить уже сработавшие определения. Однако детектор не признавал ни доброго, ни заботливого, но ответственного, ни сильного, никакого. То ли ему были не важны вторичные признаки, то ли, как начал полагать Виктор, корчась от очередного разряда, он и сам не был уверен, является ли он, к примеру, хорошим отцом или нет и его ответ считывается как ложь.
Примерно на исходе восьмого часа Виктор получил удар за «капитана Семёнова».
- Эй, вы чего там!? С ума посходили!?- заорал Виктор в потолок, - я - капитан Семёнов, второй мотострелковый!
Он прислушался - ничего кроме журчания воды. Ка-пи-тан, Та-пи-кан, - он с растущим ужасом понял, что привычное словосочетание распадалось на слоги, которые как магниты одного полюса отталкивались друг от друга, каждый раз собираясь в нечто громоздкое и бессмысленное. Он устал, но садиться или ложиться на пол не хотел, опасаясь, что в иной позе дуга разряда пройдёт через сердце.
- Кто ты? - догнал его вопрос.
- Я - идиот! - хлопнул себя по лбу Виктор и, мельком удивившись отсутствию тока, стащил трусы, сложил вчетверо и встал на них. Хэ-бэ - отличный диэлектрик, сказал он и показал потолку средний палец.
Следующий час он провёл в блаженной тишине, отдыхая от гонки мыслей и не думая ни о чем. Лишь дважды дошёл до угла - напиться и поссать в узкую сливную щель. Оба раза успевал вернуться на место за миг до разряда. Счастье оказалось недолгим, то ли в камере стало теплее, то ли организм отреагировал на стресс, но Виктор стал потеть и в какой-то момент ткань под его ногами намокла достаточно, чтобы пропустить разряд. Не ожидавший этого Виктор упал, левую ногу свело судорогой, а правая, дернувшись, отбросила трусы прямо под льющуюся со стены воду.
Он размял ногу, доковылял до угла, выжал мокрую насквозь тряпку и расстелил ее на полу, не надеясь, впрочем, дождаться, когда она высохнет достаточно, чтобы подарить ему еще несколько минут отдыха. Расслабленный перерывом Виктор не успел придумать про себя ничего нового. А хуже всего было то, что за время, проведенное на островке безопасности, он потерял уверенность и в ранее найденных ответах. Я – коммунист, говорил он, а ум предательски разворачивал веер вопросов: а кто такой коммунист? а чем он отличается от марксиста? Я – муж, говорил он, а ум ему – гражданский – да, венчанный – нет, ты же коммунист, одно с другим никак. Я – отец, говорил он, а ум – а уверен? Сколько ты времени с детьми проводишь? Что ты им дал и намерен дать? Чем ты лучше отец, чем бык-производитель? Да и то, уверен, что дети от тебя?
Детектор тоже не верил, разряды пошли один за одним, сдались отец и сын, и муж, коммунист, атеист, друг, и прочие. Виктор до последнего держался за «мужчину», но мозг и тут нашелся – какой же ты мужчина, если ты не муж и чином не вышел? Новый разряд накрыл Виктора. Свело уже обе ноги и он, не видя ничего, пробиваемый новыми разрядами, которые теперь, казалось, шли совсем без пауз, извивался как червь на полу и хрипел, вздувшимся горлом – Я никто, никто, ник-то!
Сквозь пелену красного пота, заливавшего глаза, он различил контур двери и, собрав последние силы, привстал, навалился на нее всем телом и обмяк, сраженный, последним мощным разрядом.
- Проверку не прошел, - констатировал полковник, и, брезгливо поморщившись, пихнул носком начищенного до блеска ботинка скорченное судорогой, воняющее потом и мочой, но все еще живое тело на полу, - всего-то надо было дверь открыть и выйти, а не самокопанием заниматься, разведчик недоделанный. Что ты там бормочешь? - полковник, стараясь не прикасаться к лежащему наклонился и прислушался к лопающимися на губах Семёнова кровавым пузырям.
- никто, ни кто, я всё, я... - он зашёлся кашляющим вороньим смехом - прошёл, прошёл... - он судорожно дернулся, будто настигнутый ещё одним разрядом тока и выпрямился на полу, глядя в железное небо застывшими глазами. Пузырек воздуха оторвался от его разгладившихся губ и, переливаясь розово-красно разводами, устремился вверх к вентиляционной решетке, провожаемый взглядами полковника и сопровождающих его офицеров.
Серая сталь рельсов выбегала из темноты и укладывалась под приборную панель, зеленые и красные огоньки весело перемигивались на стенах тоннеля, впереди разрастался, приближаясь желтый свет станции. Машинист улыбнулся своему молодому, белозубому отражению на лобовом стекле и, поправив новенькую фуражку, сделал серьезное ответственное лицо.
Воробей, устав метаться между стенками уходящего бесконечно вверх и вглубь коридора, сложил крылья на крышке плафона и, поворачивая беспокойную головку то вправо, то влево, разглядывал движущийся в обоих направлениях поток двуногих. Наконец, привлеченный запахом горячего хлеба и сыра, он спикировал на громадный бесформенный рюкзак с выступающими тут и там краями и острыми углами. Под прерывистый хрип из динамиков, призывающий справа стоять, слева проходить, маленький пассажир направился к выходу.
Ноги, ноги, ботинки, туфли, сапоги, костыли, валенки – эти, кстати, особо вкусно пахнут, кожаные, деревянные, каучуковые, из чего-то дурного, идут, бегут, ковыляют мимо, сумки, авоськи, портфели, рюкзаки, баулы, еда, еда везде, свежая, завернутая в вощеную бумагу, мороженая в пакете с тающим льдом, мертвая в жестянках – зубами не разгрызть, клык один потерял, вороны кричат, где-то нашли еду, туда, поздно, все съели, как тут людно, и внутри и у забора, толкутся мужчины, кричат, заглядывают в окна, оттуда тоже кричат, показывают жестами, у мужчин водка и еда, могут дать, повиляем хвостом, да глаза пожалобнее, как мы умеем, хозяин, а хозяин, что там у тебя в авоське?
Акушерка перевернула новорожденную в воздухе и шершавой тёплой ладонью шлёпнула по иссиня-фиолетовой попке. Дождалась первого, особо пронзительного крика, раскрывающего легкие на всю глубину, и улыбнулась.
- Девочка у тебя, мамаша - она всмотрелась в расфокусированные глаза малышки, удовлетворенно кивнула и положила ее на грудь утомленной роженицы.