Ответ молодым коммунистам Екатеринбурга, оправдывающим существование ГУЛАГа: им просто неправильно рассказали об ужасах сталинизма.
Поиск нового языка для разговора о трудном наследии сталинского террора рождает новые вопросы. Как говорить? Зачем? И — кому?
Репрессии — были. Людей — убивали.
И — что?
Встречный вопрос, заданный с агрессией на попытку вновь рассказать о травматическом опыте террора — одна из распространенных реакций сегодня. Но бывает и хуже — вежливое безразличие: «Знаю, спасибо, я вас услышал». Обе реплики, как ни крути, обыденны и закономерны. А почему — так?
А потому, что начало любого разговора о трудном, болезненном наследии ГУЛАГа вызывает у слушателей привычное отторжение: «Зуб даю, сейчас скажут, что все мы должны помнить, плакать и каяться».
сформированный в девяностые годы прошлого века, подход к осмыслению сталинских репрессий (нередко — с ноткой истерики про кровавого тирана) давно уже перестал быть медийным мейнстримом. И воспринимается сейчас как ненужная война с призраками. Это не работает! Не тащит! Не привлекает! Люди зевают и проходят мимо. Мемориал жертв политических репрессий на 12 километре Московского тракта вызывает либо депрессию, либо — агрессию: «Что вы пристали ко мне? Это было давно!».
Тут дело не в том, что люди — плохие. Они — обычные.
А в том, что лихие девяностые, когда открыли архивы, и наши дни — это две разные эпохи. Но для «здесь и сейчас» — времени мозаичного интернет-постмодерна — нужен свой язык, способ подачи. Отличный от дискурса прошлого — «помнить, плакать и каяться». Вопрос — какой?
Ответы на это искали драматурги, художники, историки и журналисты в рамках «Лаборатории 37/38», прошедшей под патронажем Музея истории Екатеринбурга.
Участвовал в проекте и я. Вместе со всеми ломал голову над тем, в каком формате, под каким соусом подавать (как упаковывать, сервировать) травматичный опыт сталинских репрессий.
Как? Зачем? И главное — кому?
Сталинята! Фу такими быть!
На днях в «The Village Екатеринбург» вышла статья «Молодые коммунисты — о сталинских репрессиях и айфонах». Героиня этой публикации — 18-летняя Анастасия Зыкова заявила: «Я считаю, что репрессии были оправданы. Говорят: „Посадили и расстреляли ни за что“, но на самом деле было много вредителей». 19-летний однопартиец Зыковой — Дмитрий Терентьев —высказался еще круче: «К сталинским репрессиям я тоже отношусь положительно — в лагеря отправляли заслуженно, если человек делал что-то плохое. Если Сталин кого-то отправил в ссылку, значит, так было нужно». Подытожил тему 23-летний адепт комсомола Андрей Пирожков: «ГУЛАГ — хорошая вещь на самом деле. Раньше людей отправляли под надзор работать на благо общества — от них хотя бы была польза».
Читая все это, хочется сказать: «Спасибо, товарищи!»
Кроме шуток, высказывания младокоммунистов позволяют четко определить, зачем и как сейчас нужно проговаривать и переосмыслять сталинские репрессии.
Здесь имеет смысл начать разговор на языке рекламы. Радикализуем для яркости: наш продукт — не просто рассказ о болезненном наследии ГУЛАГа, а возникающая у тех, к кому мы обращаемся, идея. И суть ее вот в чем: «Оправдание политических репрессий — это девиантное поведение, это все равно что обмочиться прилюдно в трамвае, это добровольный инцест, полный зашквар». Следовательно, человек, оправдывающий репрессии — это… «фу таким быть!».
Сформировав продукт, следует определиться с целевой аудиторией, а для этого всех потенциальных потребителей нужно поделить на сегменты.
Так, активисты общества «Мемориал» и читатели книги «Большой террор в частных историях жителей Екатеринбурга» — это евангелисты нашей марки. И амбассадоры. Нам не нужно ориентироваться на них, потому что наш продукт (идея, что «оправдание репрессий — зашквар») им уже и так нравится. А вот на противоположной стороне от сверхлояльных потребителей находится сегмент идейных противников, сталинистов, НОДовцев, «кургинянцев» и прочих. Спорить с ними бесполезно. Это все равно что пытаться продать iPhone убежденным фанатам смартфонов с операционной системой Android (и наоборот). А вот между этими двумя сегментами есть поле неопределившихся людей. Тех, которые не задумались. Которым — все равно. Которых можно (и нужно!) расшевелить, пробить их равнодушие. Склонить на свою сторону.
Чтобы они тоже стали носителями нашей идеи.
Как это сделать?
Если говорить о подаче, то воздействовать нужно не на рацио, а на эмоции. Чтобы не было скучно. Если говорить о форматах, то они должны быть легко усвояемыми. А в идеале — вирусными. Удобными для распространения в соцсетях. Следовательно, работу с архивными данными, которая выливается в многотысячные статьи, можно оставить историкам. И прочим евангелистам нашей марки. А нам лучше взять на вооружение приемы из искусства: язык комиксов, театра, перфомансов и инсталляций.
Язык хайпа.
Камнем в пруд, палкой — в угли
Сталинские репрессии в плане переживаний и осмысления очень похожи на Холокост. Нельзя сказать, что обе эти трагичные, страшные темы замалчиваются. Что о них не помнят и не говорят. Нет, конечно, пишутся книги, собираются и систематизируются свидетельства выживших и их близких. Но вся эта работа специалистов и вовлеченных людей, которые «в теме», происходит словно на дне пруда. А его поверхность, там, где обыватели, подернута ряской. Или другая метафора: трудное наследие XX века — как угли костра. Процессы осмысления если и идут но внутри, а снаружи — налет серого пепла. Поэтому как раз и нужны эпатажные, хайповые поступки и жесты, возвращающие тему репрессий на поверхность. В информповестку.
В болото нужно бросать камни, а в седые, но пока еще не остывшие головешки, тыкать палкой. Чтобы пошли круги по воде, чтобы искры взвивались в небо.
«Попытка на уровне тела, танца почувствовать опыт прошлого и приблизить нас к тому, что произошло, возможна. Станцевать историю — почему бы и нет? Такой способ позволит отделить настоящее, которое здесь, от прошлого. А это необходимо: отделить прошлое от себя, взглянуть со стороны. Чтобы можно было оттолкнуться от него и начать думать», — считает участница «Лаборатории 37/38», режиссер Алена Шафер.
У Алены есть свой опыт переработки и трансляции травматического наследия XX века. Который упакован в современный форматYuoTube и — цепляет.
На контрасте: дети, куклы и ГУЛАГ
В рамках проекта Томского областного краеведческого музея имени Шатилова Алена Шафер создала шестиминутный фильм «Баба Лена».
У Алены изначально был документальный рассказ одной раскулаченной семьи. Но передавать его текстом она не стала. А попросила детей нарисовать героев этой истории. И на основе этих рисунков создала куклы и декорации. А потом разыграла спектакль, в котором закадровый голос читала маленькая девочка.
И благодаря контрасту наивной детскости и страшной истории судьба бабы Лены становится ближе. Появляется сопереживание. Причем не всегда позитивное. Потому что даже среди своих, когда этот проект обсуждали на «Лаборатории 37/38», у некоторых участников возник вопрос: а допустимо ли вовлечение детей в тему репрессий?
Допустимо. Ведь это — один из триггеров. Тот самый камешек в заболоченный пруд. Провокация на обсуждение.
В рамках «Лаборатории» Алена Шафер придумала еще один проект, связанный с «детьми ГУЛАГа». Она смастерила и оживила куколку — девочку, которая пишет из детдома письмо своей маме, которую забрали на «десять лет без права переписки». А потом после строчки «У меня все хорошо» засыпает, но вместо колыбельной — песня во славу Сталина. Эта история девочки реальна. Она есть в архивных документах, но в таком сыром виде она воспринимается сложно. Практически никак. И совсем иное — когда это кукольный спектакль, озвучивает который 10-летняя ровесница героини. Тогда это до слез.
Если все было не так, то скажите — как? Не молчите!
— Не всегда нужно, да и невозможно, прописать судьбу конкретного человека. Тогда эффективен обратный прием — подчеркнуть отсутствие этого человека. Понимаете, когда мы видим детали, то начинается дискуссия. Так было или не совсем так, возникают, «с одной стороны, с другой стороны». И тема замыливается. И если у нас мало конкретики, то можно ее в свою историю не привносить вообще. Отказаться от нее. И в этом случае феномен отсутствия человека может оказать более сильное эмоциональное влияние. Просто белый фон и вырезанный силуэт убитого человека, например, — полагает участник «Лаборатории 37/38» преподаватель школы исторических наук НИУ ВШЭ Владислав Стаф.
Как раз идею отсутствия, а точнее уничтожения человека, я взял за основу для своего перформанса «10.03.1938.425», который я разыграл перед зрителями-соучастниками на «Лаборатории 37/38».
10 марта 1938 года на 12 километре Московского тракта были захоронены 425 расстрелянных человек. Суть моего перформанса была в том, что я попытался смоделировать этот день сотрудников НКВД.
Личности людей, то, за что они были осуждены, я вынес за скобки, в «область отсутствия», вслух заметив, что для плотников, которые воздвигали кресты на Голгофе не было разницы, кого именно на них распнут: Иисуса или Варраву. Так и чекисты не делили 425 людей на криминальных и политических. Они просто их уничтожали.
Не имея архивных данных — как это было на самом деле (потому что информация о технологических обстоятельствах казней до сих пор засекречена), я по косвенным данным восстанавливал события 10 марта 1938 года.
Я предположил, сколько транспорта нужно было задействовать, чтобы доставить 425 человек к месту расстрела, умножив людей на килограммы (17 грузовиков или 35 телег). Рассчитал минимальное время, которое требовалось на убийство одного человека (две-три минуты) Число патронов, необходимого оружия и количество исполнителей — сотрудников ЧК, необходимых для того, чтобы они справились с этой задачей — уничтожением 425 человек (не менее шести, если работать десять часов, и не более 56, если управиться за 1 час 25 минут).
Все свои расчеты и арифметические формулы я заранее написал маркером на стене, покрыв ее всю цифрами и буквами. А когда в зале, где находились зрители, зажегся свет, я начал комментировать свои письмена. Делал этот буднично. И сухо. И благодаря этому эффекту сухие цифры точно оживали. Судя по реакции публики, через логистику «фабрики убийства», через спокойное описание механического, конвейерного процесса уничтожения людей мне удалось задеть зрителей. Кого-то ужаснуть, кого-то — спровоцировать на спор. Но всех как-то растормошить. Задуматься. А напоследок я сказал:
— Если вы считаете, что все было по-другому — посчитайте.
Если вы считаете, что все было совсем не так, скажите — как.
Главное — не молчите.