Было это в шестьдесят шестом году, маме моей как раз шестнадцать исполнилось. Отправила ее мама, то есть моя бабушка к бабке Асеевне с гостинцем. Вообще то звали бабушку Свешникова Евсевия Асеевна, но все ее уже давно звали просто Асеевной. Надо сказать, что бабка Асеевна в поселке личностью была легендарной, наверное, половина села через ее руки на свет появилось. Евсевия была повитухой – принимала роды. Ну в шестьдесят шестом понятное дело рожали все в роддоме, и бабка Асеевна от дел отошла. Да и лет ей не мало было, если посчитать в шестьдесят шестом ей восемьдесят восемь исполнилось. На селе бабку-повитуху любили все. Молодые мамаши часто за советом обращались, как от коликов малыша избавить, как от «кочерги» лечить, а Асеевна советом всегда рада помочь. А еще пестушкам да потешкам научит, сказку расскажет.
Но не повезло Евсевии со снохой, вредная баба в жены сыну досталась, с первого дня воевали они с Асеевной, пока сын был жив еще как-то держался у них худой мир, а уж когда сын на фронте погиб совсем рассорились. Когда Асеевна состарилась, из родных только сноха и осталась, но она и не думала бабушке помогать. Вот сельчане и взяли шефство над старой повитухой, помогали кто чем мог – кто гостинцев пришлет, кто по хозяйству поможет. А Асеевна гостям рада – есть с кем поговорить на старости лет.
Вот и моя мама пришла к повитухе, гостинец передала и давай по дому хлопотать. Сама убирается и у бабки-повитухи спрашивает:
-Бабушка Асеевна, а правда, что вы, смерть новорожденного в окошко могли увидеть?
Вопрос этот давно маму мучал, в селе в это верили, даже поговорка была: «Бояться смерти — жить наполовину, каждому умереть в свою годину. А хочешь знать, как заплати повитухе пятак».
Асеевна тяжело вздохнула и ответила:
-Могла, Натка могла. Даже заглядывала в окна, до поры до времени. Научила меня этому бабушка моя Ефимия Ксенофонтова. Она тоже повитухой была, и вот когда учить меня стала и рассказала мне, что смерть раньше человека на землю приходит и если посмотреть в окошко дома роженицы, когда у той уж схватки то увидишь, как помрет человек еще не рожденный. Я, честно сказать не верила, думала сказки все это, и когда сама на первые роды пошла решила проверить. Рожала тогда Мария Зычкова, жена мельника, а дом то у них на отшибе рядом с мельницей стоял, вот я и решила перед тем как зайти, в окошко то заглянуть. Подошла тихонечко, гляжу – сначала то ни чего такого не увидела, мельник Иван с матерью Олимпией Михайловной о чем-то спорят руками машут… Мне даже стыдно стало, вроде я как бы подглядываю за ними, и я уж взгляд стала отводить, но тут комната расплывается, и я вместо нее как в кино вижу: лес весь в дыму и прямо на меня мужик бежит, в форме военной, с ружьем. И будто вот прямо к окошку подбежал и остановился резко, ружье выронил за грудь схватился, а сквозь пальцы кровь потекла. Я от окна отпрянула и ну давай «Отче наш» про себя шептать. Испугалась ужас как.
А Мария Зычкова родила тогда мальчика, Митькой назвали. Хороший мальчонка был, добрый. А вырос, когда, тоже на мельнице работал, только она тогда уж колхозной была. А когда война с Гитлером началась ушел на фронт и без вести пропал в Белоруссии где-то, я уж не помню.
После этого случая, у дома мельника, долго я в окна не смотрела – боялась, но как-то зимой, Евдокия Антипина тогда рожала, решила снова заглянуть. Посмотрела и увидела, как старая бабка – вот как я наверно хе-хе, лежала на кровати да померла хе-хе-хе.
Засмеялась Асеевна шамкая беззубым ртом.
-А Евдокия родила девочку –Серафимой назвали. Но жива она али нет не знаю – года через три они с семьей в Уфу переехали.
Но после случая с Агафьей я в окна заглядывать перестала – тяжело знать судьбу человека, когда ничего изменить не можешь, ой тяжело. Это я сейчас знаю, а тогда молодой была, глупой. Агаша родилась весной. Дуня Кулакова рожала первенца. За мной прибежала сестренка ее младшая Томара, ну и пошли мы значит, а что бы побыстрее было решили огородами пройти. Идем во круг красота – яблони цветут, вишни, белым бело и аромат в воздухе… К дому подошли и дернул меня черт в окно то заглянуть, а там лес, болото и девчонка идет лет пятнадцати. Красивая спасу нет глаза голубые-голубые, волосы как поле пшеничное и коса с кулак толщиной. Идет по болоту с корзинкой девочка и в топь проваливается, барахтается, кричит, за ветки хватается, да только глубже в болото уходит. И вот только голова из трясины торчит. Перестала тогда девчушка барахтаться, запрокинула голову и в небо стала смотреть, из глаз голубых слезы катятся по грязным щекам, а на губах улыбка…
Голос Асеевны задрожал, она тяжело вздохнула и смахнула морщинистой рукой слезу.
-Сколько лет уж прошло, а вот закрою глаза и как сейчас вижу эти голубые глаза и улыбку… Родила Дуня девочку, назвали Агафьей, но все звали просто Агашей. И такая хорошая девчонка росла: добрая, ласковая, слова дурного не кому не скажет. Всегда поможет. А я смотрю на нее и так мне плохо – сразу вижу болото, глаза голубые и улыбку её. А Агаша с каждым днем все краше становится и все ближе к той девочке, что я в окне при рождении видела. Сначала, я дурные мысли от себя гнала. Потом к Дуне, маме Агаши пришла и просила дочь в лес ни при каких обстоятельствах не пускать. Та давай расспрашивать, что да почему, а я говорю: «Не пускай, надо так» мол видела я смерть на болоте береги дочку. Дуня руками на меня замахала «Что ты говоришь-то такое, ведьма! Беду накликаешь». А я сама реву, ты говорю хоть чертом меня называй, а дочь в лес не пускай.» И ушла.
Еще года два прошло, Агаша совсем в невесту выросла, парни стали на нее засматриваться. И ей мальчонка понравился – Федька-хромый. Федя, постарше был года на два, Агафьи-то. Парень высокий статный с черными кудрявыми вихрами и озорными черными глазами. Парень сиротой рос с бабушкой, отец то у него в русско-японскую войну погиб, а мать через год от тифа померла. Вот баба-Клава его с малолетства и ростила одна. А Федька мальчонка бедовый, озорной был, вот в шесть лет баловался и с амбара упал, ногу покалечил и с тех пор хромал. На селе его так и звали Федька-хромый, но без злобы, а так чтоб понятней было, кроме него еще шесть Федоров в селе было: Федор-волк – злой, жадный мужик от того волком и прозвали, Федя-цыган – конюх сельский, лошадей страсть как любил, еще Фёд-Фёдыч – учитель в школе и Потанин, Лыков да Икрянников.
Федька увечья своего не стеснялся, всегда во всем первый заводила у парней и в работе умел, и на гулянках затейник. Вот в хромого Агаша и влюбилась, да и Федя к ней не ровно дышал. Стали, значит, они дружить, не так как сейчас, знамо, без срама всякого. Так, гуляли вместе, да за ручки держались.
А баба-Клава, совсем уж старенькая стала, старше меня нонешней ей-ей. Лет под сто бабушке было и последние годы болела она, как погода меняется так все сочленения у Клавы крутит, аж до слез. Все сгибы в теле воспалятся, расширятся и ноют и жгут. А Федька, знамо дело, бабушку любил и переживал шибко, когда она болела. Разные лекарства ей находил, знахарок из соседних деревень привозил. И вот привез он как-то знахарку бабушку-черемиску, толи из Каймашура толи с Булая. И вот она бабе-Клаве помогла, сделала мазь клюквенную и настойку, тоже на клюкве, и Федьку тоже научила, как делать из чего, понятное дело каждый раз из Каймашура не навозишься. И баба-Клава прям ожила, даже в огороде возится стала, а то совсем не ходила.
Асеевна замолчала, всплеснула руками и стала собирать на стол.
-Давай, Натка чай пить с пирожками, что принесла, у тебя чай именины сегодня, вот чаю попьем я тебя и поздравлю и подарок дам.
-Да не надо бабушка.
Пыталась возражать моя мама, но старая повитуха возражения не приняла. И вот сели они пить чай с пирогами.
-А что дальше было, бабушка-Асеевна?
Спросила мама.
-Ой. Беда была Натка. Снадобья бабки-черемиски у Федьки закончились и бабе-Клаве опять худо сделалось, а тут еще дожди как назло зарядили и Федька-хромый с жаром слег. Агаша почитай и не отходила от них. Федьке полегчало, и он все Агаше говорил: «Вот день другой отлежусь и на болото пойду, в Михайловку, надо клюквы набрать да павун-стрелу, а то бабушке совсем худо». Говорил и не знал, что к смерти Агашеньку приближает. А девчонка чего удумала, раз Феденьке полегчало, значит не обязательно у кровати дежурить. Видит, что парень мучается от того что бабушке плохо, и решила сама за клюквой да за павун-травой на болота сходить. И мои увещевания ей не указ и матери запрет на болото ходить тоже. И вот с утра на день памяти Параскевы-Пятницы, Агаша никому не чего не сказав пошла на михайловские болота. Мать думала дочь у хромого, Федьке она сказала, что до вечера дома будет помогать. Так до темна ее и не хватились, а как стемнело Федька-хромый не выдержал, хоть и еле на ногах еще стоял, собрался и пошел к Кулаковым. Пришел про Агашу справится, все ли хорошо не заболела ли она, а Дуня, мать Агафьи, как услышала, что дочь не у Федора была так с ней словно помрачнение случилось, села она на лавку и заревела, будто поняла, что нет больше дочки-то. Домашние давай по дому рыскать, что бы понять куда Агаша пойти могла. Ну тут и обнаружили, что отцовского дождевика нет и лукошка большого. Федя, сразу понял на болота пошла, сразу решил за ней идти. Да куда там еле на ногах стоит, на дворе ночь почитай, дождь хлещет, а до болот версты три, да и чего там в впотьмах увидишь то. Еле удержали до рассвета, а там чуть не всем селом искать пошли – и нашли…
Бабка-Асеевна всхлипнула, утерла слезы, тяжело вздохнула и продолжила.
-В самую топь бедняжка зашла, известное дело, павун-трава там растет. Нашли лукошко её с клюквой, да павун-стрелой – полнехонько. И веревочку с нательным крестиком на веточке, видно сама повесила, когда поняла, что не выбраться. И все…
Асеевна, вновь замолчала не замечая слез катящихся по морщинистому лицу.
-Раньше ведь утопленников, за оградой кладбища хоронили, и поминали только на Радоницу, а тут даже тело Агаши не нашли…
Баба-Клава померла через неделю после Агаши, а Федька-хромый после похорон, заколотил окна дома досками и ушел из села. С собой взял лишь котомку с одёжей да нательный крестик Агаши на себя надел. Что с ним стало не знаю, больше его никто не видел. А болота те где Агафья сгинула с тех пор Агашино болото зовут…
А я с тех пор в окошко не смотрела, когда на роды шла – тяжело это чужую судьбу знать, когда изменить ничего не можешь. Не зря мне бабушка говорила: «Проклятье это наше Еся – кто дал жизнь, тот знает смерть».
Вот такую история от повитухи Асеевны, рассказала мне мама. Хотите верьте, хотите нет, но мама у меня женщина серьезная, врать не будет. А о тайне одного рождения можно прочесть тут. Делитесь своим мнением в комментариях. Ставьте лайки, подписывайтесь на канал. Пишите какие истории, о чем будут вам интересны.
С уважением ваш Graff O’ Man.