Предысторией можете ознакомиться в предыдущем рассказе...
Узкая тропка вдоль склона будто была его собственной тропинкой, по которой посторонним ходить запрещено. Я шел впереди, разговаривать было неудобно. Но молчание — знак большой близости или же враждебности, и мне казалось, что мы где-то посредине.
Понимал ли он, собственно, что происходит с Изой, и было ли происходящее безразлично ему?
В сущности, я не мог представить себе, что эти двое — супруги. А может быть, они разыгрывают перед нами спектакль, где она изображает страх перед ним и играет свою роль напряженнее, чем он? Разумеется, Зибольд привык к постоянной преданности и услужливости на предприятии.
Он возвращался с заседаний правления или из своего директорского кабинета, он выходил из широко распахнутой перед ним дверцы служебного автомобиля — и на нем оставался определенный отпечаток, хотя он и не думал об этом. Те, что обладают властью делать других больными, сами всегда остаются здоровыми, хотя здоровье их бывает мнимым, равно как и сами они, и я думаю, Зибольд с некоторого времени пришел к такой мысли.
Мы дошли до обзорной площадки и постояли рядом, наблюдая за канюком, кружившим над долиной.
— Трудно поверить, что там внизу Рур,— сказал я.
— Да,— произнес он,— таким его мало кто знает.
Он ответил так, что я не мог понять, говорит его ответ о наивности или о железной деловитости. И то и другое одинаково подходило, чтобы подчеркнуть свою привилегированность.
— Когда вы купили свой участок? — спросил я.
— В конце пятидесятых. Сегодня он был бы мне уже не по средствам.
Затем, как нечто давно обдуманное и неизбежное, он добавил:
— Если я сейчас продам его, все разобьют на мелкие участки. И склон покроется миленькими маленькими домиками.
Снова я не мог понять, опасается он этого или просто размышляет, как извлечь при продаже участка побольше денег, или же в его словах звучит ненависть. Во всяком случае, он подумывает, не ликвидировать ли все тут.
На обратном пути я дал ему возможность начать разговор снова, но он не воспользовался ею.
День уже кончался, когда мы вернулись. Тени удлинились, противоположный склон долины стал очень ясно виден, хотя свет почти незаметно переходил в желтоватые вечерние тона. Молодые люди, видимо, уехали, и сзади на террасе сидели обе женщины. Собака побежала к ним, и я знал, что жена станет приманивать ее, потому что скучает.
Зибольд включил дождевальную установку для газона. В вертящихся веерах водяной пыли возникали неполные радуги, я вдыхал сильный запах свежей травы, поднимавшийся с еще теплой земли. При этом я сделал вид, что не заметил, как Иза встала и подошла ко мне.
- Чувствуешь, как благоухает?
Впервые за весь день я обратился к ней тихо, хотя никого поблизости не было.
Она помедлила мгновение, раздумывая, надо ли отвечать. Затем сказала;
- Ты сегодня играешь в прятки.
— То есть как? — сказал я,— Я ведь все время здесь
Она неуверенно улыбнулась.
— Ты обдумал? Поедешь со мною отдыхать?
— Нет,—ответил я.
Она посмотрела на меня так, словно того и ждала, но не как чего-то само собою разумеющегося, а как проявления недоброжелательства с моей стороны, коварного упрямства.
— Почему нет? — спросила она.
— Мне это не подходит. Я ведь говорил тебе, как течет моя жизнь. Я не могу пускаться в такие приключения.
Я помолчал, чтобы дать ей возможность что-то возразить, но она только смотрела на меня.
— У тебя тут все есть,— сказал я,— чего тебе не хватает? Перемены? Приключений?
Она медленно — туда и обратно — покачала головой и пристально посмотрела на меня. Но я не хотел отвечать этому молчаливому настойчивому призыву. Вдруг я увидел, как запоздалый румянец залил ее лицо и она, будто желая сдержать румянец, сжала губы,— она показалась мне ожесточившимся, слишком рослым и не подходящим для этого мира ребенком, во всяком случае, существом, которое имело право на помощь и именно потому отпугивало от себя.
— А почему надо отказываться от приключения? — спросила она.
Я тихо засмеялся, собственный смех показался мне чужим, я смутился. Когда я снова поднял глаза, румянец с ее лица исчез, уступив место новому выражению непоколебимости.
— Мне просто хочется это знать,— сказала она.
И так как я ничего не ответил, она добавила со странной самоуверенностью и вместе с тем с естественной убежденностью:
— В сущности, ты ведь тоже этого хочешь.
Ее слова сразу вызвали во мне раздвоение. Я не успел взять себя под контроль, горячая волна залила всего меня и ударила в глаза, и я поглядел на нее и она на меня — неподвижным взглядом, внутренне слепым или затянутым завесой, в котором смутно, но явственно ощущалась возможность нашей телесной близости, короткое захлестывающее видение бурного объятия, стремительного падения со вздернутым платьем и быстро раздвинутыми ногами,— но в то же время в этом взгляде были и дом, и сияющие в вечернем свете огромные окна с нечетким отражением сада, и Зибольд на краю сцены, и моя жена на террасе, которая оттолкнула от своих колен собаку и встала.
И горечь и изумление перед самим собой и всем здесь окружающим заставили меня подумать: ладно, ты это от меня получишь, ты это получишь, и одновременно, то есть после короткой паузы, пока длился наш откровенный взгляд, от которого перехватывало дыхание, я сказал едва изменившимся, лишь слегка сдавленным голосом:
— Хорошо, я позвоню тебе на днях.
Все вернулось в прежнее состояние. Иза снова была той несколько неуклюжей женщиной, которая не привлекала меня. Дождевальные установки с равномерным сверканием разбрызгивали воду на темнеющую траву. Зибольд и моя жена медленно шли от террасы к нам. Я увидел их рядом и подумал: все случайно, все эти сочетания случайны. Но моя жена как будто почувствовала потерю контакта, или ей не хватало меня все эти часы, ибо еще на расстоянии она стала искать моего взгляда и крикнула мне:
- Мы ведь хотели поплавать!
Что мы и сделали потом. Зибольд предоставил в наше распоряжение свою комнату во флигеле, чтобы мы могли переодеться. Иза сказала, что пойдет распорядиться об ужине.