Русские испытывают странную зависимость от мнения иностранцев. Мало в какой стране мира будут ждать, что скажет о них заезжий гость. Французы, немцы, испанцы, американцы слишком сосредоточены на себе, их не особо волнует, как отреагируют соседи. Появление любого приезжего из-за границы, особенно западной, вызывает в России легкое возбуждение. Женщины мстят тем, кто их отверг. Русские бывают разочарованы тем, что иностранцы не всегда способны оценить их любовь. И тогда следует обида и месть. Так было всегда. Почему? Возможно, во всем виноваты расстояния. Они как кривое зеркало искажают взаимные представления друг о друге. Появившиеся столетия назад мифы и предубеждения против России на западе не умерли в эпоху авиации и интернета. А запад по-прежнему выглядит для некоторых землей обетованной.
Сегодня мы поговорим о том, кто завел моду писать о Екатеринбурге в Европе, что думал про иностранцев Бажов и как екатеринбуржец обманул европейского профессора минералогии.
Екатеринбург за триста лет существования повидал немало иностранцев. К слову сказать, он был основан иностранцами, но их практически сразу здесь «одомашнивали». Основателя города - голландца Вильгельма Георга де Геннина быстро переиначили в Вилима Ивановича. Другие приезжие тоже получали русские имена, если оставались здесь на пару месяцев.
Путешествие в Сибирь для собственного удовольствия триста лет назад было делом немыслимым. Люди вообще не особо любили перемещаться. Это и понятно, для чего было пробираться через леса, населенные диким зверьем, комарами и мошкой, рисковать жизнью в огромной тайге? Это делали или исходя из государственных интересов, не по собственной воле или в каких-то особенных случаях. Появление в городе новых людей было событием. Им старались дать все самое лучшее: угостить, развлечь. Очень скоро обнаружилось, что иностранцы вроде как бы и реагируют на местное гостеприимство, но реакция их далеко не всегда совпадает с той, на какую рассчитывают. Так постепенно у местных началось формироваться мнение, что иностранцы немного глуповаты, пыжатся, а русский человек их сделает в момент. И соревнование началось.
Одним из первых европейцев, введшим моду на путевые заметки (современный тревел блогинг) стал французский аббат Шапп дˈОтерош. Католический священник из Оверни любил астрономию. В 1760 году французская Академия наук, членом которой он был, выбрала дˈОтероша для поездки в Тобольск. Он должен был наблюдать прохождение Венеры через диск Солнца, которое произошло 5 июня 1761 года. В путешествии аббат провел два года. По пути в Тобольск посетил в Екатеринбург. О том, какими он увидел местных жителей они смогли узнать не сразу.
Аббат после возвращения выпустил книгу «Путешествие по Сибири в 1761 году». Французу показались дикими многие русские порядки. Книга вызвала ярость у императрицы Екатерины II. Она давала аббату сопроводительные письма, ее чиновники опекали француза. В замен царица получила удар по репутации в стране, которую выбрала для своего PR натиска. Екатерина переписывалась с просветителями Дидро и Вольтером и в глазах Европы была необычной правительницей. Книга дˈОтероша серьезно вредила этому образу. Екатерина не пожалела времени, чтобы лично ответить на все замечания иностранца. Была выпущена книга «Антидот» («Противоядие») с подзаголовком «Разбор дурной, но великолепно напечатанной книги под заглавием „Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761…“» Книгу француза в России издавать запретили, а к путешествующим иностранцам государственная власть стала относиться с подозрительностью. Но о Екатеринбурге в запрещенной книге аббат оставил только хорошие записи.
На Урал ученый прибыл уже после того как понаблюдал за Венерой, в сентябре 1761 года. Существует предание, что здесь после очередного бурного возлияния он оставил свой телескоп. Теперь прибор показывают в местном музее.
Официальный Екатеринбург принял аббата и его спутников поначалу холодно. Ему выделили небольшую комнатушку несмотря на то, что он показывал рекомендательные бумаги, подписанные в имперской канцелярии. Жители Екатеринбурга в отличие от власти оказались рады присутствию француза. Он приписал это большому количеству иностранцев, живущих в городе, когда рассказывал об устроенном им приеме: «В городе Екатеринбурге живёт немало иностранцев, по преимуществу немцев; поэтому нравы и обычаи имеют здесь меньше общего с русскими обычаями, чем в других местах Сибири, где такая вечеринка была бы невозможна, так как женщины там чересчур стеснительны».
Французский священник провел в городе едва ли не первую секретную вечеринку. Ему хотелось сделать сюрприз, помогавшим ему жителям. Для этого он приказал слугам тайно, небольшими партиями покупать продукты в разных местах, чтобы подготовить прием. Неожиданно в обозначенный день, когда он пригласил только друзей, к нему пришло больше людей, чем он рассчитывал. Одна из приглашенных женщин быстро взяла ситуацию в свои руки и проредила ряды незапланированных гостей. Вечеринка, по мнению аббата удалась.
После ужина дˈОтерош пригласил всех потанцевать. Для этого специально нанял музыкантов. Танцы продолжались до четырех часов утра. Жители не остались в долгу. На другой день город прислал парадную карету, запряжённую шестёркой лошадей, чтобы он мог пользоваться ею в течение своего пребывания в Екатеринбурге.
Несмотря на целибат, Шапп дˈОтерош оказался неравнодушен к телесному: хорошей выпивке, женской красоте. Самые яркие его воспоминания о Екатеринбурге касались танцев. «Мне показалось, что русские танцы не имеют ничего общего с европейскими, за исключением немецких. Часто русские танцуют сразу вдесятером, а иногда только вдвоем: мужчина и женщина. Их танцы, чаще всего характерные, показались мне старинными и совершенно не соответствующими порабощению, в котором мужчины держат женщин. В их характерных танцах влюблённый выражает свою любовь возлюбленной и позой, и самыми сладострастными жестами. Возлюбленная отвечает, внося в ответ грацию своего пола; грация эта становится ещё пикантнее оттого, что состояние прозябания. в котором они живут, вносит в их движения некую томность, придающую им ещё больше выразительности и нежности. Иногда женщина упирает руки в бёдра и бросает взгляд на влюблённого своими чёрными, широко открытыми глазами, отклонив в другую сторону голову и тело: она будто отталкивает возлюбленного этой гордой позой. А он тогда приближается с умоляющим видом, с опущенной головой, сложив руки ладонями на груди: он принимает позу подчинения и огорчения.
Хотя в русских танцах и имеется некоторая общность с немецкими в смысле выразительности и живости, тем не менее, они сильно разнятся. Немецкие танцы выражают лишь веселье и удовольствие, они обыкновенно сопровождаются большим количеством прыжков. Русские танцы, напротив, исполняются сдержаннее и выражают скорее желание, чем радость: они нежнее и выразительнее.
Русский танец подчас становится своеобразной пантомимой, требующей немалой гибкости и проворства.
Молодые люди могут плясать в одиночку и делают это с исключительной ловкостью. Они крутятся на одной ноге, почти сидя, и приподнимаются на мгновение, чтобы принять причудливую и забавную позу, они всё время меняют эти позы, приближаются, отступают или кружатся по комнате. Они пляшут часто в одиночку или с женщиной, которая почти не делает движений».
Через несколько дней аббат уехал из Екатеринбурга, оставив здесь часть имущества. Семь лет спустя он погиб во время своего путешествия в Южную Америку и уже не узнал о гневе Екатерины. Кто-то привез в Екатеринбург книгу дˈОтероша, изданную на французском языке. Несколько страниц в ней было посвящено первой секретной вечеринке, организованной французом в 1761 году.
Урал – место, где ценили носителей технических знаний и технологий. Считая их носителями европейцев, их часто приглашали на Урал. Делали это управленцы. У местных работников такие приезды чаще всего вызывали только раздражение. Иностранцы только за свой статус получали в разы больше тех, кто занимался отработкой технологий на местах. Многолетнее подавленное негодование воплотил в своих сказах Павел Бажов. Отыгрываясь за все унижения, настоящие и приписываемые иностранцам, он выставлял их алчными, простоватыми, стремящимися выведать технологии у русских мужиков. Сказ «Тараканье мыло» начинается с острой социальной критики: «В наших-то правителях дураков все-таки многонько было. Иной удумает, так сразу голова заболит, как услышишь. А хуже всего с немцами приходилось. Другого хоть урезонить можно, а этих — никак. Свое твердят;
— О! Я ошень понималь!
Одному такому — не то он в министрах служил, не то еще выше — и пришло в башку наших горщиков уму-разуму учить. По немецкому положению, первым делом ученого немца в здешние места привез. Он, дескать, новые места покажет, где какой камень искать, да еще такие камни отыщет, про которые никто и не слыхивал.
Вот приехал этот немец. Из себя худощавый, а видный. Ходит форсисто, говорит с растяжкой. В очках.
Стал этот приезжий по нашим горочкам расхаживать. По старым, конечно, разработкам норовит. Так-то, видно, ему сподручнее показалось.
Подберет какой камешок, оглядит, подымет руку вверх и скажет с важностью:
— Это есть желесный рута!
— Это есть метный рута!
Или еще там что.
Скажет так-то и на всех свысока поглядывает: вот, дескать, я какой понимающий. Когда с полчаса долдонит, а сам головой мотает, руками размахивает. Прямо сказать, до поту старался. Известно, деньги плачены — он, значит, видимость и оказывал. Горное начальство, может, половину того пустоговорья не понимало, а только про себя смекало: раз этот немец от вышнего начальства присланный, не прекословить же ему. Начальство, значит, слушает немца, спины гнет да приговаривает:
— Так точно, ваше немецкое- благородие. Истинную правду изволите говорить. Такой камешок тут и добывался».
Притворная покорность вызвала в русских желание взять реванш.
В Екатеринбурге долгое время жил анекдот, как местный житель обманул барона Александра фон Гумбольдта, путешественника, геолога, энциклопедиста. В 1829 году Александра Гумбольдта наняло русское правительство, чтобы он дал оценку перспективе добычи золота и платины на Урале и перевода русской денежной системы на эти металлы. Гумбольдт только что вернулся из путешествия по Южной Америке и был специалистам по минералам и их добыче. Принимая условия командировки и хорошую оплату, Гумбольдт без особого энтузиазма относился к ее исполнению. Его целью было исследование Азии. Про платину он решил еще не выезжая из Петербурга. Использовать ее как платёжное средство нежелательно. Во время поездки его опыт геолога пытались использовать местные. Европейский эксперт своими советами чуть не довел Урал до экологической катастрофы.
Его самого развели в Екатеринбурге. Гумбольдту это стоило значительных денег, зато в Екатеринбурге появилась новая гостиница. Эту историю пересказал журналист Евгений Вердеревский.
«Ко мне явился хозяин гостиницы, толстенький краснощёкий господин с лукавыми глазками; на нем был пунцовый бархатный жилет и длиннополый сюртук. Это человек замечательный: он был в прямых сношениях с знаменитым универсальным энциклопедистом, бароном Александром фон Гумбольдтом. Расскажу вам куриозную историю этих отношений, как мне ее здесь вчера рассказали достоверные люди. Нынешний владелец гостиницы, в которой типу я к вам эти строки, был просто заводским мастеровым в то время, когда знаменитый геолог и турист барон фон-Гумбольдт посетил Екатеринбург: это было около 1840 года (не умею вам сказать, многим ли ранее или позже). Гумбольдту был сделан в Екатеринбурге, также, как и на всем Урале, прием почетный, вполне соответственный громкой знаменитости ученого. Деланы были официальные обеды, на которых сибирское угощение давало себя знать славному естествоиспытателю. Шампанское лилось в честь и за здоровье гостя, которому не совсем здоровилось от таких почестей, и который предпочитал шампанскому уральскую рябиновку, пил ее с удовольствием и дал ей название уральского вина Uralvein. Вероятно, в многовмещающей, украшенной почетными сединами голове ученого остались еще дары “уралвейна”, когда он однажды возвратился в свою гостиницу с одного из екатеринбургских обедов. В коридоре встретил он какого-то человека с двумя огромными топазовыми печатями, сделанными наподобие ваз. Человек этот поклонился ученому и молча показал ему исполинские топазы, белые и чистые, как ключевая вода, величины, невиданной даже всесветным путешественником, Гумбольдт ахнул и вырвал из рук продавца драгоценные печати, из которых каждая была едва ли не с добрую бутылку. В номере Гумбольдта было уже темно, но он мог еще подойти к окну и полюбоваться уральским сокровищем, повертывая его в руках против света. — «Вот будут прекрасные подарки царственным моим покровителям; одну печать поднесу ее величеству королеве Виктории Английской, другую Прусскому королю, — подумал барон, и, обратясь к продавцу печатей, спросил его чрез переводчика о цене печатей.
— Шестьсот рублей серебром, — скромно ответил продавец.
Барон поморщился, поторговался, но не долго; он боялся упустить из рук великолепное приобретение, и полез в шкатулку за деньгами. Продавец печатей ушел с шестьюстами рублей в кармане, а Гумбольдт принялся еще раз любоваться чистотою и величиною камней. Через полчаса входит к нему екатеринбургский горный офицер Гумбольдт радостно встречает его словами: «Какие у вас здесь сокровища! Такой величины топазов я не видел ни в Богемии, ни в Бразилии...» Горный офицер на покупку ученого, улыбнулся, спросил о количестве платы за печати, и с убийственной уверенностью сказал:
— Это подделка! Это стекла...
Судите о положении ученого, обманутого и ограбленного! И обманутого в том, на изучение чего посвятил он столь лет своей жизни: в минералогии! Единственное утешение почтенному старцу оставалось в темноте сумерек, помешавших ему хорошенько разгадать свою покупку. Между тем полиция уже разыскивала продавца поддельных топазов. Вскоре он на лицо был представлен Гумбольдту. Офицер, бывший при нем, спросил продавца:
— Как ты осмелился обманывать?
— Я не обманывал, ваше высокоблагородие.
— Как не обманывал? Разве это не обман, взять за стеклянные печати 600 рублей?
— Но я не говорил им, что это топазовые... Они сами лучше меня могли распознать это дело, они ведь ученые...
Гумбольдт подтвердил, что действительно продавец печатей не выдавал их за топазовые. Потом, с истинным благородством, просил, чтобы не преследовали продавца печатей, приняв всю вину на себя и на свою неосмотрительность, и не хотел даже взять обратно своих денег от продавца, который, по мнению великого человека, был вправе просить сколько хотел за свои вещи, хоть бы они и ничего не стоили.
Продавец печатей был никто иной, как нынешний хозяин моей гостиницы; лето, быть может, что он начал созидать благосостояние свое на деньгах знаменитого германского ученого». Кстати, гостиница, которую купил, обманувший Гумбольдта екатеринбуржец называлась «Американская».
Казалось бы истории должны были изрядно запылиться, но стоит приехать новым иностранцам, Екатеринбург начинает лихорадить. Год назад половина жителей мечтала обогатиться от приезда иностранных болельщиков. Перед чемпионатом мира по футболу отношение к иностранцам было как глуповатым денежным мешкам, которые не грех и обобрать. Правда, после знакомства с теми, кто приехал, отношение изменилось. Сегодня по-прежнему можно приглашать в жюри конкурсов иностранцев. Образовательная политика так же подталкивает вузы иметь в штате иностранцев для повышения рейтингов. Из-за невозможности заинтересовать крупных ученых, обзаводятся звездами куда меньшей величины. Изжить «низкопоклонство перед Западом» как это называли в СССР, поколению, родившему во время существования железного занавеса, почти невозможно. Екатеринбург, долгое время живший без иностранцев, продолжает получать удовольствие от встречи с ними.
Татьяна Мосунова