Понемногу, понемногу разлагаешься, погибаешь, бессмысленно погибаешь. И из-за чего? Из-за кусочка плоти, который гниет в тебе, когда ты жив, и из-за того, что упрямый офицер не хочет оторваться от карт и отзезти тебя в больницу! Потому что для него ты не представляешь никакой ценности, ему важно только добраться туда, на север, куда его послал брат, отвезти домой то, что в ящике.
Было бы нелепо покинуть мир вот так, из-за чьего-то упрямства, думает он, из-за чьего-то равнодушия. И все-таки через несколько часов это произойдет. Кусочек сгнившего мяса лопнет, и отравленная кровь остановится, и сердце остановится.
Все кончится, ты умрешь, скорчившись на этом синем диване, слушая болтовню удачника Смэрэндеску и глядя на безучастно курящего громадину шофера. Тщетно пытаются Опря, и Ромошан, и Сучу что-то сказать, их слова не принимаются во внимание, никто их не слушает. Сделать им ничего не удастся, руки и ноги у них в кандалах, и они не могут двигаться.
А если бы даже двигались— офицеры вооружены, от двери же, возле кресла, в котором курит шофер, холодно глядит пулемет. Так что все потеряно, доктор Фоля, завтра тебе уже не будет досаждать никто, даже этот проклятый аппендицит. Завтра ты будешь спокойно спать, как говорится о мертвецах в сказках. Ты должен примириться с этой мыслью, не быть смешным, не тратить нервы, не вопить, не дрожать. Не думай ни о жене, ни о детях, ни об Опре или о Ромошане и Сучу, забудь на время все, а потом конечно, ты уже ни о чем не вспомнишь.
Но почему, почему, доктор Фоля, ты смиряешься со смертью, разве У тебя не осталось больше дела, нет никакого плана, который надо выполнить? Нет, есть, но видишь ли, доктор Фоля, ты не сможешь его выполнить, этого не хочет офицер, играющий в покер, и не хочет кусочек плоти, который сам собой гниет. Не хочет, а если не хочет он, должен хотеть ты. Ты на минутку упал духом, доктор Фоля. Стыдись же, что ты собрался равнодушно ждать, позабыв обо всем, стыдись, что тебе на секунду пришло в голову умереть, ото всего отказаться!
Быть может, ты потерял самообладание из-за боли, ну ничего, это понятно, и я тебя прощаю, доктор Фоля, но сейчас уже нельзя терять времени. Пока у тебя еще есть силы, не сдавайся, не жди смерти, как дурак, ведь ты шесть лет работал врачом. Отгони грустные мысли, воспоминания, не думай о людской злобе, забудь и о Смэрэндеску. теперь надо крикнуть, чтобы они приготовили то, что следует.
Так говори им, еще раз скажи, что ты задумал сделать, пусть Смэрэндеску удивляется, сколько хочет. Вот шофер уже пошел в кухню приготовить то, о чем ты просил. Ну, скорее, забудь, что ты болен, делай все так, словно болен не ты, а кто-то другой.
Погляди на себя, на больного, пусть доктор Фоля забудет грустные мысли больного, пусть коммунист Фоля пожмет руку доктору Фоля, скорее, нельзя терять времени. Ведь я знаю тебя, ты человек крепкий, ты ничего не сказал, когда тебя привязали за ноги к потолочной балке и сунули в нос перец.
Это была ребяческая, глупая игра, игра тупиц, которые не знали, с кем имеют дело. Так скажи же Смэрэндеску, повтори ему, чтоб он снял кандалы с рук — только с рук — у Опри, Ромошана и Сучу. И у тебя. Видишь, он снял. Не обижайся, что он смеется, он скот, ничего другого от него и ожидать нельзя. Дай ему посмеяться, доктор Фоля. Вот, шофер говорит, что почти все готово. Он исполнил свой долг, это человек, который исполняет то, что ему говорят. Теперь он отправился шарить по дому, он найдет все, что тебе нужно.
А если нет, ты же слышал, что белобрысый офицер, этот угреватый партнер Смэрэндеску, предложил тебе дать свою бритву. Он великодушен? Полно, он делает это из любопытства, так же как и Смэрэндеску из любопытства согласился позволить тебе сделать то, о чем ты просил. Он не верит, что тебе это удастся. Да ему и наплевать. Можешь умереть, можешь выздороветь, он все равно вечером поедет дальше, как сказал тебе. Вечером, сказал он, если не подохнешь, я посажу тебя в грузовик, и мы двинемся.
Ему страшно нравится это слово, этот глагол «подохнуть». Пусть нравится, тебя это не интересует, хорошо, что он освободил руки твоим товарищам. Шофер принес зеркало величиною с колесо — хорошо, браво, громадина без мыслей! Теперь он ставит посреди комнаты, поближе к окну, стол. Длинный стол, на двенадцать персон. Шофер двигает его играючи, без всякого усилия.
— Лучше я отвезу его в больницу, а вдруг?..
- Слышишь? И он заговорил, и у него есть голос. Он предложил отвезти тебя в больницу, доктор Фоля. Брось думать о больнице, Смэрэндеску не захочет, хорошо, что он согласился выполнить твою просьбу.
- Я нашел четыре бритвы и прокипятил их. Они готовы. И вата.
И ножницы. Вот лохань. Мойтесь. У меня греются четыре ведра воды. Видишь, как разговорчив шофер! И в голову не придет, что он даже может произнести столько слов.
— Раздень меня!
— Что?
— Догола!
Шофер испуган, видишь, как он побледнел. До чего же он неловок, едва сумел тебя раздеть. Он стесняется. Глаза у него взволнованные, он тоже не верит в тебя. Он тоже убежден, что ты умрешь, но подчиняется, кажется, он не хочет, чтоб ты умер.
— Теперь положи меня на стол и подай мне лохань и воду.
Как легко, точно ребенка, он поднял тебя на руки и положил на стол. Смэрэндеску даже не прервал игру, ему все время везет. Он съел то, что настряпали старухи, и теперь пьет вино и играет в покер. Весь дом он обыскал, но, очевидно, ничего ценного не обнаружил. Можешь работать спокойно, до вечера он отсюда не двинется, он хочет путешествовать ночью.
Так ему удобнее. Пусть смеется, не раздражайся, если он тебе скажет, что ты наверняка умрешь. Ты не хочешь умереть, вот что самое главное, и ты не умрешь! Ножные кандалы с тебя сняли, только пока ты раздевался, потом надели опять. Они боятся неожиданностей. Ничего, хорошо, что у тебя свободны руки, доктор Фоля. На них вся надежда.
И еще — надо не терять самообладания, сохранить ясную голову, не дать ей затуманиться. Теперь можно начинать, шофер принес все, что ты просил, и сделал все так, как ты просил. Он согнул вдвое швейные иголки — все, сколько нашел, штук двадцать. Прокипятил, вдернул в них нитки. И ножницы нашел. Все готово. Ромошан будет держать над тобой зеркало, чтоб ты мог глядеть в него. Опря будет помогать — по- давать то, что ты попросишь, а Сучу — поливать тебе лоб холодной водой, шофер принес ему полное ведро. Можешь начинать, доктор Фоля.
— Крестом ты себя не осенил? — спрашивает из-за карточного стола Смэрэндеску.
Но Фоля его не слышал. Он ощупал пальцами левой руки область живота, взглянул в зеркало и коротким взмахом бритвы надрезал кожу. От боли прикусил губы, но хладнокровно резал дальше. Ноги его стали дрожать и как будто согрелись. Он чувствовал только холод кандалов. Из артерии брызнула алая кровь, и шофера начало рвать. Он слышал, как рвет шофера, который, казалось, хотел выплюнуть свои внутренности. Ничего, режь дальше, нельзя терять времени. Конечно, лучше, если бы был зажим, ну ничего, стисни зубы.
— Зажгу-ка я тебе свечку,— сказал Смэрэндеску, подходя к больному. И не дожидаясь ответа, чиркнул спичкой, зажег длинную белую свечу и поставил ее возле виска доктора.— Чтоб тебе не умереть без свечки,— промолвил он, удаляясь.
Брось его, доктор Фоля, пусть тебя не тревожат его шутки, вот посмотри: ты вскрыл брюшину, сейчас ты отыщешь источник зла и удалишь его. Дунь на свечку, вот так, погаси ее.
— Ромошан, держи зеркало получше, какого черта у тебя руки дрожат?
Твои руки не дрожат, доктор Фоля. Хорошо, что не дрожат, хорошо, что и мысли твои не дрожат. Кажется, у тебя кружится голова, доктор, кажется, в ушах звенит. Не звенит, не должно звенеть, держи себя в руках!
— Полей мне на лоб, Сучу. Лей побольше!