Шофер вышел из комнаты, швырнув на ковер дымящуюся сигарету. Очевидно, ему не нравится такой разговор, подумал Фоля. Опря испуганно, а Смэрэндеску иронически говорят о смерти, шоферу неприятно их слушать. Возможно, поэтому он и вышел. А возможно, отправился посмотреть грузовик. Разумеется, он пошел к грузовику, его не интересует, что говорят люди.
— У него уже два дня приступы,— снова начал Опря,— с двадцатого августа, когда мы выехали из тюрьмы. Но сегодня ему было совсем плохо, вы подумали бы о том, что у него жена и дети.
— И у других есть жена и дети,— ответил Смэрэндеску, раздраженный резким тоном Опри.— А он, если умирает, то как следует. В барской усадьбе, на плюшевом диване. Не на фронте погибает, а не возле печки у своей матушки. Умирает в барском доме. Чего тебе еще надо? Коммунист, который умирает от болезни! Слово даю, что такого коммуниста до сих пор не встречал, хоть видел их немало.
— Но он не должен умереть, это нелепо,— горячо протестует Опря.
— Уймись, паренек, он и не умрет. Если не подох за эти два дня, когда трясся по всем буеракам, по которым мы ехали, так не испустит дух, лежа спокойно. Господу богу некогда им заниматься, у него на фронте таких достаточно.
— Вы не лишены юмора, сударь!
— Всю жизнь так было.
— Но, возможно, вы скоро уже его лишитесь, сударь,— сказал Опря, подчеркивая последнее слово.
— Возможно,— невозмутимо ответил офицер.— Однако пока еще он у меня есть.
— Его немножко поубавилось с тех пор, как русские вошли в Молдову.
— Ты заметил? Да, немножко поубавилось, но только очень немножко. Он восстановится, это просто был маленький шок.
— На допросах у вас был потрясающий юмор. Кое-кого он даже пугал.
— Но ты не слишком пугался, хочешь ты сказать, не так ли?
В комнату вошел шофер, и спор прекратился. Все посмотрели на него, словно ожидая, что он принесет какие-то новости.
— Обед готов? — спросил Смэрэндеску.
Шофер отрицательно качнул головой и снова уселся в кресло, держа во рту неизменную сигарету.
— Удрали все, точно зайцы,— сказал Смэрэндеску.— И слуги тоже. Усадьба стоит пустая, только эти две старухи... Они смахивают на сое, не правда ли?
Сидящие за столом офицеры согласились с ним, слегка наклоняя головы, и углубились в карты.
— Все бегут, как крысы. И усадьба осталась пустая. Хороший же хозяин был этот кретин — построил усадьбу посреди степи, далеко от села!* Очевидно, чтоб ему не било в нос навозом. Все ценное забрал с собой, толстобрюхий! А может, они спрятали вещи?
Оба офицера пожали плечами.
— Вы не отвезете его в больницу? — еще раз спрашивает Ромошан.
- Нет, длинноносый, должно быть, и врачи убежали. А если даже не убежали, все равно не отвезем. Некогда. Вечером, часа через четыре едем дальше, е можем оставить его в больнице, есть приказ.
— Доктор сказал нам, что если его не отвезут, он умрет.
Ничего, выбросим его в канаву и поедем дальше. Вы любите канавы, доктор?
Шофер швыряет выкуренную до половины сигарету на ковер.
- Нам некогда хоронить его с попами. Впрочем, вам, коммунистам попы и ни к чему.
- Вы сегодня очень остроумны, вам везет в карты.
- Мне всю жизнь везло в карты, паренек.
— Значит, вы передергиваете.
— Не имеет значения. Если противник не замечает, можно передергивать сколько влезет, ему это неизвестно.
— А если известно?
— В таком случае, плохо передергиваешь.
— Или противник — трус.
— У него опять приступ,— сказал Ромошан.— Он весь в поту, посмотрите, как корчится! Отвезите его в больницу, с ума вы сошли, слышите!
— Послушай, длинноносый, если тебе мало кандалов на руках и на ногах, я могу надеть тебе их и на рот! Это мне ничего не стоит.
— Замолчи, Ромошан,— произнес Фоля и закусил нижнюю губу.— Не ссорься, не имеет смысла.
— И я им сказал, что не имеет смысла,— заметил, не глядя на него, Смэрэндеску.
В самом деле, думает Фоля, не имеет никакого смысла. Смэрэндеску все равно их не послушает. У него и в мыслях нет везти его в больницу. Значит, всему конец. Не теперь, не сейчас, но самое большее через несколько часов всему конец. Боли невыносимые, значит, все почти назрело, через несколько часов отросток — сине-багровый, черный— прорвется. Больше нет спасения. Глупо, но это так.
Он знает все совершенно точно, он словно глядит на то, что происходит внутри. Ведь он видел десятки таких случаев. Для него аппендицит не являлся проблемой, как, впрочем, и для других. И все-таки это абсурд, ему никогда в голову не приходило, что он попадет в подобное положение. Нелепая смерть, но все же смерть. И вовсе не радостно умирать, знать, что умираешь, что уходишь куда-то, откуда нет пути назад.