“Ausländer” («Иностранец»)
В этом клипе, одном из самых ярких (26 млн просмотров), чрезвычайно саркастично высмеивается колониальная ментальность так называемых «великих держав» конца XIX века. Сами эти персонажи, прибывающие к неким туземцам на лодке, нелепо карикатурны: немец (сам Тиль Линдеман), британец в пробковом шлеме, турок в феске, француз (вероятно) с сачком, наконец, русский с автоматом Калашникова и в куртке-кожанке (ещё один – с камерой, непонятно, либо американец, либо итальянец?). И в тексте, и в сцене прибытия уже высмеивается их «языковое превосходство»: «мой язык – международный» поёт Тиль, когда ребёнок меняет табличку Welcome на немецкую Willkommen. Колонизаторы сразу же начинают навязывать туземцам свой образ жизни (пытаются здороваться за руку, учат их своему языку), начинают эксплуатировать туземцев (над ними носят зонтики, несут их вещи, русского несут в гамаке) – те воспринимают это несколько как игру, а колонизаторы считают установившийся порядок вещей самым естественным. В свою очередь, само поведение туземцев, их чувства и действия (вождь подаёт руку турку, мальчик пытается дудеть на трубе) кажется колонизаторам смешным, игрушечным, неважным. И не надо обманываться – даже безобидный на вид француз алчно прихлопывает севшую к нему в гербарную тетрадь бабочку, пока Тиль Линдеман злобно хохочет. Само же их восприятие туземцев хорошо подчёркнуто сценой с художником: напряжённое, сосредоточенное изучение жизни местных жителей не приводит ни к чему, кроме абстрактного, размытого портрета с гипертрофированной грудью: тупость, фетиш, романтика. «Mi amor, mon cherie» - поёт Тиль, - «я льюблью тебья» - совершенно не желая вникать в побуждения, мотивы и жизнь туземцев, ведь «он останется всего на один-два часа», и прежде, «чем солнце снова засмеётся», он отчалит на лодке, забрав слоновую кость и не оставив своей бывшей колонии ничего, кроме белокожего ребёнка. Прощай!
Весь клип отчётливо пронизан сексуальным желанием – и в виде танцующих женщин, и сцены со львом, и предфинальной сцены, когда колонизаторы уводят женщин в хижины. Способствует подобному восприятию и текст припева: «Я не мужчина на одну ночь, я исчезну через один-два часа.» Вероятно, это является отсылкой и к насилию, творившемуся в колониях, и к вожделению, с которым колонизаторы смотрели на них. Кроме того, сексуальные мотивы вообще очень сильны в творчестве Rammstein, которые с их помощью обыгрывают многие другие побуждения людей. Этого интересного феномена, который она называет порноутопией, касается в своей книге Нэнси Бауэр. Вероятно, следует пойти дальше и сказать, что объективация любви и человека как сексуальной единицы, конвертированная в некий капитал, как о том писал, например, Эрих Фромм в «Искусстве любить», уже не актуальна. Капитализм перешёл на новый этап – не капитализация сексуального, а сексуализация капитала. Раньше спортивные машины продавались с помощью полуобнажённых девушек, вызывающих желание. Теперь сами машины стали объектом практически сексуального вожделения, потребитель хочет обладать ими, айфонами, макбуками, шмотками и даже фастфудом. «Куриные грудки – просто возьми за грудь!» провозглашает «Бургер Кинг». Даже еда начинает обладать сексуальной привлекательностью, как когда-то писал Чарльз Дарвин: «…когда мы видим предмет, напоминающий по форме женскую грудь, мы испытываем радость, затрагивающую все органы чувств, и если предмет не слишком велик, нам хочется прижаться к нему губами…» Не осталось ничего асексуального: куриные грудки сексуальны, женщины на билбордах сексуальны, сексуальны яйца мистера Рикко и мускулы мистера Проппера, который «прочистит ваши засоры». Сексуален интернет, превратившийся в «машину наслаждений». Сексуальны туземцы из клипа, но для них эта сексуальность не является болезненным налётом, она – естественная часть их жизни. Европейцы же упиваются ею, как непонятным напитком туземцев, как чем-то запретным. Они развращены, их чувства обострены до предела, чтобы во всём искать эту сексуальность (сцена со львами), а найдя – преисполняться запретного самоудовлетворения.
Оперируют метафорами сексуального Rammstein и в этом клипе. В виде радиопередачи, передаваемой неосязаемыми волнами, (революционные?) идеи разносятся по всему городу, который патрулирует горстка полицейских в форме гитлеровской Германии. Правда звучит отовсюду: из уст детей, она видна в витринах магазинов, которые ломятся от слишком дорогих вещей, её не может увести полицейский, она возбуждает неизвестную женщину в постели. Её мотивирующая сила настолько сильна, что, услышав её, неизвестная парикмахерша отрезает мужчине ухо, покончив со своей мещанской жизнью. Надо отметить, что бунтующим классом в данном фильме показаны именно женщины – то ли в качестве отсылки к феминистской теме, то ли потому, что именно женщины на данный момент действительно формируют устойчивую, оформленную группу угнетённых. Надо сказать, в современных революциях и левых движениях женщины играют очень большую роль (YPJ в Сирии). Женщины встают и на баррикады, с плакатами “ UKW für alle!” («УКВ (FM) для всех!») и “mehr sendefreiheit!” («свободу радиовещанию!»). Поперёк обнажённой груди девушки, чей головной убор, флаг и юбка ясно отсылают нас к картине Эжена Делакруа, написано “mein radio gehört mir” («моё радио принадлежит мне). Никто не может устоять перед накатывающейся революцией, и даже когда полицейские пытаются хотя бы подавить источник бунта, ворвавшись в радиовещательный центр, все исполнители оказываются голограммами – потому что возмущение не «куплено Западом», оно у каждого внутри.
“Deutschland” («Германия»)
В этом клипе сексуальное объединяется с яростью, а та – с неким хтоническим «тёмным началом», присущим Германии по мнению Тиля Линдемана. Выросший в ГДР, Тиль часто упоминал своё очень сложное и неоднозначное отношение и к стране своего детства, и к Германии в целом. Этот клип раскрывает наиболее яркие моменты из истории Германии: древнегерманская культура, завоевание римлянами, Великая депрессия (по-видимому, в виде сцены с падением денег в тюрьме), крушение дирижабля «Гинденбург», нацистский режим, концлагеря, ФАУ-2, Берлинский кризис (по-видимому, сцена с танком), ГДР, теракты RAF, беспорядки в Хемнице.
Весь клип пронизан чудовищной жестокостью (сцена с кулачными бойцами, сцена с повешением), за которой наблюдает смеющаяся и манящая своей сексуальностью Германия. Вероятно, выбор на эту роль чернокожей актрисы также не случаен – возможно, она символизирует «плавильный котёл» немецкого народа, объединившегося совсем недавно. Алчность средневековых монахов, пожирающих мясо с тела Германии может соперничать только с разнузданной оргией партийных шишек ГДР. Под столом, за которым пируют монахи, развёрзся миниатюрный ад, где обнажённые черти радостно подвывают, когда монахи отдирают куски плоти с тела Германии – а та от этого кончает. Один из этих монахов жмёт руку штурмовику из СА, сжигающему на площади «запрещённую» литературу, а средневековые рыцари сжигают саму Германию. Надменные капиталисты идут по промзоне на фоне взрыва «Гинденбурга», Германия в красноармейской пилотке соседствует с офицером вермахта в кабинете канцлера ГДР (напомним, что ГДР, как и ФРГ, активно использовала знания и опыт гитлеровских офицеров, в том числе – военных преступников). ОМОНовцы в бронежилетах с надписью POLIZEI помогают тюремщикам нацистского режима избивать заключённых. Тиль (по видимому, в роли Ирмгард Мёллер) берёт в заложники Германию, ультраправые в форме коричневорубашечников переворачивают машину в ходе беспорядков в Хемнице, и над всем этим мелькают красные лучи лазерных сканеров, которыми далёкие потомки в костюмах космонавтов изучают руины некогда великой цивилизации. Они же, после рождения Германией шестерых щенков немецкой овчарки, отправляют Германию, оргию и насилие, алчность и жестокость, в космос в запечатанном гробу-саркофаге. «Германия, моё сердце в огне, хочет любить и проклинать тебя.» - поёт Линдеман. Спи спокойно. Довольно зла.
“Ich Will” («Я хочу»)
В этом клипе Rammstein заигрывают с темой RAF гораздо более плотно. Члены RAF в цепях поднимаются на трибуну, окружённые овациями. Над подиумом и в руках людей – портреты Руди Дучке (?). Они сосредоточены, злы и самоуверены – когда захватывают банк тоже. Никто не может устоять перед ними – ни посетители, ни онемевший от их вида охранник, ни второй охранник, намочивший штаны. Они расшвыривают деньги по всему банку – они пришли сюда не ради денег. Они несут свой манифест. Они выходят из банка навстречу полиции, под вспышки репортёров. На груди у них – мишени. «Я хочу ваше воображение, - поёт Линдеман – мне нужна ваша энергия, я хочу видеть ваши руки, я хочу утонуть в аплодисментах.» Но постепенно фокус смещается – насилие ради идеи перерастает в идею ради насилия. И вот уже Тиль Линдеман поёт перед объективами мёртвых телевизионщиков. Но и он теперь – лишь картинка, транслируемая капиталистическим телевидением. Он поёт в пустоту, а маленький мальчик играет на его фоне полицейским вертолётом. Капитализм победил.
“Sonne” («Солнце»)
Наконец, клип “Sonne” – это гимн победившей гиперсексуализации капитализма, о которой писалось выше. В качестве площадки действия выбраны декорации сказки «Белоснежка и семь гномов». Гномы трудятся в шахте в поте лица, добывая алмазы. Но и они замирают от вожделения и восторга, когда к ним приходит Белоснежка – огромная женщина, имеющая привлекательно-отталкивающие, неестественные формы куклы Барби. Шахтёры спешат отдать ей свои алмазы, с наслаждением принимая от Белоснежки шлепки по заднице, они расчёсывают ей волосы и протирают яблоки. Яблоки огромного размера указывают на то, что это не Белоснежка большая («самая яркая звезда из всех»), а гномы маленькие – «маленькие», обычные люди. Манящая и недоступная, Белоснежка нюхает дорожки золота и в конце концов умирает от передозировки алмазов. Печальные гномы хоронят её, но лишь для того, чтобы капитализм снова восстал из мёртвых.