(Без темы)MUMaria Urikh4 ноября в 13:09
Фёкла
Такой незаурядной была ее жизнь!
Ты же помнишь, бабка Фекла рассказывала, как с утра, встав ранехонько, отправлялась с братьями на речку, не речку даже, так – веселый звонкий ручей, отправлялась раздобыть завтрак, наловить маленькой рыбешки, переливчатой, с розовыми боками, маринки. Я в детстве никак не могла взять в толк почему бабушка ловила именно «Маринок» и уточняла, абсолютно ли она уверена, что в речке не водились «Валентинки», «Таньки», «Надьки»? Бабушка отвечала, улыбаясь, что такие, почему – то не попадались.
Бесхитростный улов («На червяка, конечно!. На мякиш тоже можно!»), триумфальная победа, добыча, сложенная в алюминиевое ведерко , делилась дома поровну – людям, котам. Кот Васька, матерый, рыжий, с порванным левым ухом, вожак прайда – не побоюсь такого лестного для наших драных питомцев, сравнения – ел первым. Хищно порыкивая и мурлыкая одновременно, похрюкивая от удовольствия и клацая зубами, Васька съедал большую часть отваленных ему голов. И не успокоился бы, пока не прикончил весь улов, если бы не моя бабушка. Ей приходилось отгонять и запирать этого ненасытного верзилу в чулан, где он неистовствовал несколько минут, за которые Дуська и Мурка успевали съесть свою долю.
Бабка Фекла не очень-то любила рыбу на завтрак – какой –то неправильный тон задавала начинавшемуся дню эта совсем не утренняя трапеза. Но чувство гордости за этот ежеутренний маленький подвиг, грандиозный успех у кошек и признание ее главной хозяйкой котом Васькой, благодарность в глазах матери – все это помогало Фекле перетерпеть надоевшее рыбное послевкусие.
Сколько лет ей тогда было? Не помню, хоть она и говорила! Десять, двенадцать может больше?
Позже, в конце февраля 1943 года, в свои тринадцать, в этот чудный, капризно –нетерпимый, остервенело-истеричный, одновременно застенчивый возраст, когда девочкам подросткам положено иметь угловатые формы и испорченное настроение по 18 раз за день, когда влюбленность случается мгновенно и длится целых три дня, когда краска заливает лицо по поводу и без, когда просто жизненно необходимо носить новенькие ситцевые платья и ленты в косах, она стояла у станка, выпиливая какую-то резьбу на деталях для двигателей тракторов, а металлические, аллюминиево-чугунные стружки, отлетая, резали тонкую кожу нежных девичьих пальчиков и ладошек. Шрамы остались на всю жизнь – глубокие, длинные, нестираемые воспоминания о раннем взрослении, об ужасах войны.
Вообще-то характер был у Фёклы тот еще. Не сахар, совершенно. Всю жизнь она была вздорная, необщительная. В зрелом возрасте стала неуживчивой, совершенно несговорчивой. А в старости так и вовсе склочной. Общалась она исключительно с теми, кто отвечал её внутренним потребностям. Она никогда не была корыстной – не дружила ради связей, не выходила замуж за деньги и квартиру, нет! Она была чересчур принципиальной. Если человек казался ей не сильно умным, неинтересным, не разделял ее взглядов на жизнь, то дружить и даже здороваться с таким человеком не имело смысла. Принципиально не здоровалась! А поскольку, люди окружавшие Фёклу, не всегда были знакомы с этой её особенностью, они часто недоумевали по поводу её внезапной неприветливости, списывая всё на сильную близорукость и невероятную загруженность на работе. Так, например, я несколько раз наблюдала, как Фёкла, выйдя во двор – за мной посмотреть и воздухом подышать – демонстративно, с гордо поднятой головой, присаживалась на краешек занятой людьми скамейки. Присаживалась, не удостоив взглядом и приветственным словом тех, кто там сидел. Когда же с ней здоровались и обращались с каким-то вопросом, она, молча и, опять же, демонстративно, отворачивалась. Отворачивалась и принималась рассматривать цветочки-листочки, с которыми необязательно тратить время на пустые разговоры. Хотя, вот что интересно - заметила я где-то в лесу, спрятавшись от неё за дерево: с цветочками, птичками и деревьями Фёкла с удовольствием разговаривала, находя их более интересными собеседниками. Вот такая особенность.
Принципиальность эта её распространялась и на предметы в комнатах, которые должны были лежать только на тех местах, которые она им когда-то отвела. И Боже вас упаси что-то передвинуть, переложить, переставить – скандал гарантирован! И на продукты. Фрукты-овощи-ягоды-зелень принципиально, и это не обсуждалось, должно окатить крутым кипятком. Да не просто кипятком. Овощи и фрукты еще и намыливались хозяйственным мылом, омывались проточной водой. Только после этого обдавались кипятком. Бабушка умела выбрать наисвежайшие продукты, но и они подвергались этой пытке. Особенно меня волновала судьба тутовника. Нежные, кремового цвета, ягоды, упругие, сочные, сладкие, без крапинок (С крапинками-это сопливый тутовник, склизкий на зубах и со вкусом травы), хотелось съесть сразу, у прилавка. (Лучше этих были только те ягоды, которые срывались с дерева лично, без посредников и сразу отправлялись в рот.) Но! С бабушкой этот номер не проходил – ни одну ягодку не удавалось съесть сразу у прилавка - крепкая, грубоватая, почти мужская рука с широкой кистью и короткими ногтями, рука бабки Фёклы, мягко, но точно выбивала ягоду из моих пальцев и бабушка произносила непонятное для меня тогда: «Нельзя, будет тиф!» Ну что за ерунда такая, думала я. Вечно придумает себе проблему. Никогда мы не мыли ни тутовник, ни черешню, ни урюк. Лезли на дерево и ели, сколько влезет. Ну и с земли подобрать могли. Ничего же не случалось. Подумаешь, пронесло пару раз!
Для меня, ребёнка, выросшего на плодородных землях солнечного Самарканда, эта процедура очистки грязи с тремя степенями защиты выглядела всегда странно. Но, после того, как я, в очередной раз подняла на смех несчастный, распаренный и расползшийся тутовник, отказавшись его есть, бабка Фёкла рассказала мне, что в детстве чуть не умерла от тифа. Было ей тогда лет 10. Со всей семьей пришлось срочно эвакуироваться в Среднюю Азию, чтобы избежать всех ужасов войны. Приехавшие дети ошалевали при виде свободно растущих в большом количестве фруктов, ягод, и начинали, бешеными скачками передвигаясь от дерева к дереву, поедать зрелое и незрелое, красное и зелёное, стараясь восполнить этот перманентный дефицит витамина С, присущий жителям северных регионов. Плюс вода, вкусная, родниковая, некипячёная и совершенно другая, нежели та, к которой они привыкли с рождения. Дети начинали болеть тифом. И Фёкла не стала исключением. Болезнь развивалась сразу же. В течение нескольких суток повышалась и повышалась температура, Фёклу лихорадило страшно, через две недели появились на животе и чуть повыше какие-то пятна, позже развилась пневмония, а потом она и вовсе начала лысеть. Слабость была ужасная, есть не хотелось, ничего не хотелось. Приходилось, правда, заглатывать горькие таблетки. «Глотала, куда ж деваться, жить-то хотелось!», говорила Фёкла. Спасли, выжила, но на всю оставшуюся жизнь остался страх заболеть снова. Тогда и решила: плевать на всех, пусть смеются, буду мыть всё кипятком, но больше не заболею!
Позже, уже в преклонном возрасте, настигла Фёклу еще одна фобия. Она стала бояться лестниц. Боялась, что может упасть с лестницы и сломать себе ногу. Совершенно необоснованной была эта её боязнь – с лестниц она не падала, ни ноги ни руки никогда не ломала; хотя, вероятно, объяснялась тем, что у Фёклы к старости совершенно «сломались глаза» - как она это называла. Стала она ну не то, чтобы совсем слепой, но имеющийся минус требовал уже очень толстых стёкол. И совершенно замучила бабушка меня маленькую своей этой фобией – «Держись за перила!» «Ступай боком!» «Смотри под ноги!» А мне хотелось скакать через 2-3 ступеньки, съезжать по перилам и рассматривать при этом всё вокруг.
Каким –то необъяснимым образом страхи наши зачастую материализуются. Удивительное дело: вот боится человек уронить стакан, наполненный, например, мукой, и тут же его роняет; или боится опоздать на автобус и, правда, автобус уезжает прямо из-под носа несчастного.
Вот и с бабкой Фёклой произошло именно то, чего она боялась больше всего на свете. Она сломала ногу. Правда, с лестницы при этом не свалилась. Придумала себе ситуацию гораздо более душераздирающую, чем бытовой, тривиальный кувырок с лестницы. Здравому объяснению поступок ее, приведший к таким печальным последствиям, не поддавался. Поздним вечером, идя по абсолютно тёмной улице, не освещённой фонарями, она споткнулась, угодив в маленькую ямку. После чего, устав всматриваться под ноги, решила идти по обочине дороги, которая, к слову сказать, тоже не была освещена. Но бабушка подумала, что света от фар, проезжающих мимо автомобилей, будет достаточно для того, чтобы продолжить путь. Шла она к нам. Отнюдь не в гости, нет. В гости ходить не любила вовсе, а поздние визиты считала тоном не просто плохим, а уж и вовсе отвратительным. Фёкла Семёновна шла к нам поздним вечером по неосвещенной обочине дороги для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: она не собирается приходить к маме, то есть, её дочери, на юбилей, поскольку-де, ей невыносимо общаться с некой супружеской парой, которую мама собиралась пригласить. Шла, но не дошла…
Случилось то, что можно было ожидать и всегда нужно опасаться, когда идёшь в девять вечера по тёмной дороге с интенсивным движением – Фёклу сбила машина! Сбила легковушка, водитель которой решил обогнать конкурентов по полосе. Двигаясь на огромной скорости, он не заметил старушку, идущую осторожно, на ощупь, ближе к арыку. Удар пришёлся как раз по ноге, раздробив ее в нескольких местах. Фёклу швырнуло вперёд и вправо, она упала, потеряв сознание.
Но тогда мы с мамой этого ещё не знали.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
.