В 30-е годы прошлого века в кинотеатрах Австрии прошел скандальный фильм. Это была любовная лента, по тем временам достаточно откровенная, повествующая об интимной связи французского писателя Ги де Мопассана и одной русской девушки. Во Франции премьера состоялась в 1936 году. Реакция родственников и почитателей таланта Мопассана на выход этого фильма мне не известна. Впрочем, не думаю, что она вообще была, ведь в жизни писателя, известного искусителя и постоянного клиента борделей, возникали сюжеты куда более откровенные. Достаточно сказать, что Мопассан умер от сифилиса, последние годы жизни проведя в сумасшедшем доме. Очередной пикантный сюжет просто не мог испортить его и без того неидеальную репутацию. Известен ответный ход родственников девушки, представителей именитого дворянского рода. Они пришли в ярость и начали судебную тяжбу против создателей фильма. Хотя пострадавшая молодая особа отошла в мир иной еще в конце XIX века, ее именем родственники дорожили. Русской девушкой, ставшей героиней скандального фильма, была художница Мария Башкирцева.
Неспроста вокруг имени Марии Башкирцевой (или Муси, Мари, как ее называли близкие) ходили самые разные слухи. Некоторые из них породила сама Башкирцева и активно содействовала их распространению. Она вошла в историю как чрезвычайно одаренная юная девица, чудо-ребенок, не сумевший до конца реализовать свои способности из-за тяжелой болезни, рано забравшей ее в могилу. С раннего детства Муся прекрасно пела и рисовала. У нее был отличный слух, который дается лишь редкостным пианистам, может быть, таким, как Лист или Шопен. Потом она потеряла этот слух, из-за хронического ларингита лишилась своего чудного голоса. И все силы бросила на то, чтобы развить одну из немногих не ускользнувших от нее способностей – способность к рисованию. В этом трагическом стечении обстоятельств – ключ к разгадке феномена Марии Башкирцевой. Свои ощущения, метания, стремления она подробно фиксировала в знаменитом дневнике, в котором отражен едва ли не каждый день ее жизни, начиная с 12 лет. Первые признаки туберкулеза проявились у Марии в 1874 году. Тот факт, что большую часть дневника писала смертельно больная девушка, предчувствовавшая скорый конец, осознавшая бренность своего существования, подогрел к книге интерес исследователей и широкой публики.
160 толстых тетрадей, исписанных торопливым почерком, по-французски, с многочисленными помарками, заняли бы около 6 тысяч книжных страниц, будь они опубликованы без сокращений. Но полного варианта дневника до сих пор нет.
Скоропостижная смерть Марии Башкирцевой не позволила ей передать свое творение в надежные руки, и дневник достался на растерзание родственникам, которые вычеркнули из него большинство записей, способных так или иначе опорочить их род и влиятельных людей того времени. Только после этой жесткой корректуры (настолько жесткой, что дотошные исследователи до сих пор не могут досчитаться некоторых страниц) дневник был отдан в печать. Первое издание, подготовленное Андрэ Терье, вышло во Франции в 1887 году, почти через три года после смерти Марии. В XX веке дневник неоднократно переиздавался в Европе в своем сокращенном и беллетризованном виде, дойдя до российских читателей только в 1999 году.
Популярность Марии Башкирцевой за рубежом и почти полное забвение на родине вполне объяснимо. В советское время было не принято петь панегирики дворянству. Интерес к творчеству Башкирцевой пришел в Россию вместе с демократическими преобразованиями. И первые комментарии к ее творчеству были написаны в духе предисловий к первым французским изданиям – в восторженном духе.
«Бедную Мусю», столь рано ушедшую и оставившую после себя около 150 живописных полотен и полный откровений дневник, считали едва ли не эталоном бескорыстного труда. «Если бы наряду с массой бедных женщин, работающих за кусок хлеба, богатые взяли на себя идейную часть общего труда, то эта общность создала бы истинное братство душ!» - писали французы. Выводы отечественных «знатоков» Башкирцевой были попросту слизаны с некоторых иностранных изданий. Образ чудо-ребенка был скопирован целиком, как то обычно бывает, без глубинного разбора и критического анализа. Такой подход к личности и ее творчеству вообще не может не раздражать. Мне же захотелось еще раз обратиться к жизнеописанию Марии Башкирцевой и ее дневнику не только из раздражения. Я убежден, что наша героиня достойна быть известной и почитаемой. Но та известность, которую обеспечили ей современные критики, идет и ей, и читателям не на пользу, а во вред. Ведь тяга к искусству была в ее случае совсем не бескорыстной, не «чудом» была она в самом деле, и не «ребенком» совсем… В этом сущность и, как ни странно, прелесть ее яркого образа.
Мария Башкирцева родилась 24 ноября 1858 года, на два года раньше, чем писала она в своем дневнике, в селе Гавронцы под Полтавой. В восьми километрах от села находилась воспетая Гоголем Диканька, родовое имение князя Кочубея. Дед Марии по отцовской линии, Павел Григорьевич Башкирцев, был столбовым дворянином, по профессии военным. После Крымской войны его произвели в генералы. Он оставил после себя пятерых детей – четырех дочек и сына Константина – будущего отца Марии. По материнской линии Мария принадлежала к старому дворянскому роду Бабаниных, происходящему вроде бы еще от татар. Мать Муси была наполовину француженкой – ее собственный отец, современник Пушкина и Лермонтова, большой поклонник Байрона, женился на мадемуазель Жюли Корнелиус, «кроткой и хорошенькой девушке, пятнадцати лет». Бабанины не долго уживались с Башкирцевыми. После двух лет брака супруги расстались, и мать Марии, прихватив с собой дочку и сына Поля, переехала к своим родителям.
Семейство Бабаниных, в окружении которых Мария выросла и провела большую часть своей жизни, было, мягко говоря, весьма примечательным. Оно состояло из ветреных мужчин и довольно предприимчивых женщин. Известно, что дядя Жорж был азартным игроком, пьяницей и мотом. За выпивку, игры и бесконечные ухаживания за прекрасным полом этого милого отпрыска расплачивались родственники.
Они же нередко выручали его из полицейских участков. Жорж мастерски прятался за женскими юбками. Апофеозом укоренившегося в нем эдипова комплекса стала женитьба на 36-летней вдове Доминике. А когда их брак приказал долго жить, вдовушку, вопреки тогдашним законам, приютил другой дядя Марии – Этьен. Иное дело – сестры Бабанины. Именно благодаря им семья впоследствии осела за границей и вывела всеми любимую Мусю в высший свет. Младшая сестра матери Башкирцевой – Надин – удачно вышла замуж за Фаддея Романова, который скончался через год после свадьбы, оставив жене солидное наследство. Судебная тяжба с родственниками Романова, обвинившими невестку в отравлении, продолжалась десять лет. Но для маленькой Марии и всей четы Бабаниных эти нападки были уже не так важны. Впереди их ждала безбедная жизнь в Европе и долгожданное общение с сильными мира сего. Первым пунктом назначения стал немецкий курортный городок Баден-Баден. Это приятное место с лечебными ключами и мягким климатом после французской революции дало приют многим беглым аристократам. А летом в город «с рулеткой» толпами съезжалось русское дворянство, бежавшее от северной скуки, сановники с женами и любовницами и прочая знать.
Нравится статья? Твой донат поможет развитию канала 🤝
«В Бадене я впервые познала, что такое свет и манеры, и испытала все муки тщеславия. У казино собирались группы детей, державшиеся отдельно. Я тотчас же отличила группу шикарных, и моей единственной мечтой стало — примкнуть к ним. Эти ребятишки, обезьянничавшие со взрослых, обратили на нас внимание, и одна маленькая девочка, по имени Берта, подошла и заговорила со мной. Я пришла в такой восторг, что замолола чепуху, и вся группа подняла меня на смех обиднейшим образом...» - писала Мария Башкирцева в предисловии к своему дневнику. Как видим, уже тогда она была тщеславна, в столь юном возрасте в ее характере появились первые ростки высокомерия и снобизма, которые развивались куда быстрее, чем ее творческие способности. Вспомнив в дневнике об этом давнем эпизоде, Мария подчеркнула его важность. Неутолимая жажда признания и славы стали следствием детской обиды. Обида часто бывает неплохим катализатором. И Башкирцева возьмет свой реванш. Позже для ее семьи откроют ворота Женева, Ницца, Париж…Но сначала Баден-Баден. Именно там 11-летняя Мария Башкирцева впервые увидела герцога Гамильтона энд Брэндона.
Он стал ее первой любовью. Аристократ и денди, всегда ухоженный и прекрасно одетый, с изящными манерами и утонченным вкусом. Таланты? Она не могла знать о них, потому что видела его лишь на светских мероприятиях. Она опять влюбилась в роскошь, а не в таланты, в манеры, а не в способности. Скорее всего, в герцоге Гамильтоне не было ничего выдающегося, кроме этой его утонченности. Он просто умел нравиться и быть оригинальным. Это была его особая, аристократическая, профессия.
Понятно, что эта любовь Марии Башкирцевой была безответной. Герцог не испытывал чувств к маленькой девочке, он попросту не замечал ее. Она же использовала любую возможность, чтобы увидеть его хотя бы краешком глаза. Когда Гамильтон был далеко, она просматривала списки путешественников в местных газетах только для того, чтобы узнать, где он сейчас. Она изменялась в лице, как только слышала его имя. Эта одержимость отразилась на дневниковых записях. Муся непрерывно писала о своей любви вплоть до октября 1873 года, когда узнала о скорой женитьбе герцога. Теперь уже сильное чувство подхлестнуло в ней былое тщеславие. Однажды она написала: «Молодая девушка, которую он увидит на высочайшей ступени славы, какая только доступна женщине, девушка, любящая его с самого детства, честная и чистая, удивит его, он захочет жениться на мне во чтобы то ни стало и женится на мне — из гордости … Бог помог мне найти средство привлечь того, кого я люблю... Благодарю Тебя, Господи, благодарю Тебя».
Чувство к герцогу Гамильтону ушло – укрепилась жажда славы. Не беззаветная любовь к искусству, а желание стать известной и знаменитой заставили Марию Башкирцеву всерьез заняться живописью. Так увлечение, вполне обычное для девушек из дворянских семей, не знающих, чем себя занять, превратилось у Башкирцевой в идею-фикс. В 1877 году в Париже она записывается в частную Академию Жулиана. Мария составляет для себя плотный график занятий, так что учителя поражаются, насколько серьезно она подходит к делу. В то время уже полубольная, Башкирцева работает по 12-14 часов в день и за два года осваивает семилетний курс Академии. Из мастерской на улице Вивьен ей приходится ежедневно возвращаться домой на Елисейские поля, но каждый раз она пытается выкроить лишний час для учебы. Свои впечатления Мария вновь доверяет дневнику: «Жулиан сказал служанке при мастерской, что я и Шепи подаем наибольшие надежды. Вы не знаете, кто такая Шепи? Шепи это швейцарка. Словом, Жулиан сказал, что я могу сделаться великой художницей».
Непомерных преувеличений и позерства в дневнике Башкирцевой можно найти уйму. Она не чуралась хвастовства, восторженно пересказывала лестные отзывы о своей персоне, а однажды назвала себя божеством, которое смотрит на других людей, как заяц смотрит на мышей. Исследователь Александр Александров, посвятивший нашей героине книгу, даже не пытается скрыть своего раздражения, когда пишет: «Ее духовная жизнь мне ясна, она проста, как табуретка, главное орудие в руках Марии Башкирцевой – восклицательный знак, она восторженна, как институтка».
Но ведь были и другие дневниковые записи, полные самокритики. Они доказывают, что наряду с тщеславием и эгоизмом в характере Марии присутствовало другое сущностное качество – поразительная требовательность к себе. Не будь этого качества, не было бы и прогресса в творчестве, не было бы той мадемуазель Башкирцевой, которой до сих пор живо интересуются в России и за рубежом.
«Но если я ничто, если мне суждено быть никем, почему эти мечты о славе с тех пор, как я осознаю себя?» - спрашивала она себя, когда дела шли из рук вон плохо. И вновь распрямляла спину. Составляла планы занятий, каждую свободную минуту использовала для того, чтобы отточить свое мастерство.
Она читала на латыни, английском, французском по 5-6 книг и с десяток газет в день. Такие эксперименты плохо сказывались на здоровье, но Башкирцеву это мало беспокоило. Она была способна на все ради осуществления своей мечты.
И любой преодоленный барьер приводил ее в восторг, тут же находил отражение в дневнике (форма аутотренинга?), укреплял веру в то, что долгожданная слава не за горами.
В салонах начинают выставлять картины Марии Башкирцевой. Маститые художники отмечают успехи юного дарования. Впрочем, достаточно сдержанно, и это приводит ее в ярость. Известен случай, когда получив на одном из таких салонов вместо ожидаемой медали табличку с положительным отзывом, Мария привязала ее к хвосту своей собаки Коко. Награду хозяйки собака таскала за собой по всему дому, чем немало удивила гостей, навещавших семью. Жюри конкурса оскорбилось таким поведением участницы и на последнем своем салоне амбициозная особа не получила ничего.
И все же приближение славы Башкирцева ощутила еще при жизни. В 1883 году несколько французских газет разместили положительные отклики на ее картины, другие издания попросили согласия на публикацию репродукций. Конечно, она дала согласие – от воодушевления она готова была прыгать от радости. Летом 1883 года о восходящей звезде Башкирцевой узнали и в России. Суворинское «Новое время» поручило своему корреспонденту Д.Р. Багницкому взять интервью у молодой художницы. Багницкий выполнил это поручение, хотя и допустил в тексте одну существенную и, как позже выяснилось, неслучайную ошибку.
Перед читателями «Нового времени» Башкирцева предстала 19-летней девушкой, хотя на тот момент ей было уже 24. Здесь мы наталкиваемся на миф, который вполне осознанно создавался родственниками Марии, при попустительстве самой девушки. Тот самый миф о чудо-ребенке, позволявший набить цену всем достижениям мадемуазель Башкирцевой.
На мой взгляд, эта глупая сказка в действительности принесла куда больше вреда, дав повод толковать успехи нашей героини скорее как следствие природного дара, а не самоотверженного кропотливого труда. Загвоздка в том, что подлинного таланта живописца у Башкирцевой не было. И выставки, организуемые Академией Жюльена, это убедительно доказывают.
Однако, налицо был прогресс, постоянное совершенствование техники рисунка, достигаемые нечеловеческими усилиями уже смертельно больной Марии. Ее вдохновителем в последние годы жизни был «настоящий, единственный, великий Бастьен-Лепаж» - популярный в ту пору живописец академического направления. В Париже ходили упорные слухи о его романе с Марией Башкирцевой. На самом деле Жюль Бастьен-Лепаж как мужчина Башкирцеву не впечатлил. Это видно из дневника, где девушка смеется над юношеской бородкой и вздернутым носом Жюля, пишет, что может воспринимать его только как друга. Но его талант Башкирцева не оспаривала, напротив, старалась подражать ему в своем творчестве. Критики отмечали, что картины Башкирцевой по манере исполнения очень напоминают работы Бастьен-Лепажа.
Некоторые делали дерзкие предположения, что за художницу рисует другой, известно кто, но это были только предположения. Сам Бастьен-Лепаж и его коллега Робер-Флери, тоже поклонник таланта Башкирцевой, советовали девушке выбросить из головы эту «грязь» и спокойно продолжать работу. Оба художника были признаны в кругах творческой интеллигенции, их слово имело вес, и в знакомстве с ними Мария Башкирцева была, кроме всего прочего, кровно заинтересована. Их стараниями становление молодой художницы шло быстрее. Они использовали накопленные связи, чтобы имя Марии чаще упоминалось в узком круге организаторов салонов и на широкой публике. Но ни Бастьен-Лепаж, ни Робер-Флери не помогли своей подопечной избежать неудач в 1884 году. Ее картину «Митинг», выставленную в салоне, жюри не оценило, помятуя о прошлых выходках художницы.
К этому времени Башкирцева уже знала, что скоро умрет. Туберкулез прогрессировал слишком быстро: оба легких были поражены, по ночам ее мучили страшные боли. 5 мая она написала: «Прижгла себе грудь с обеих сторон, и мне нельзя будет декольтироваться четыре месяца. И придется повторить эти прижигания». Предчувствуя скорую кончину, Башкирцева пытается спасти свои записи. Если не удалось стать знаменитой художницей, значит, именно дневнику суждено сохранить ее образ в памяти людей, придать смысл ее жизни – рассуждает Башкирцева.
Она ищет известного писателя, который смог бы выполнить ее последнюю просьбу – опубликовать дневник, подойдя к его редактуре максимально корректно, чтобы не исказить смысл. Александр Дюма-сын, с которым Башкирцева вступила в переписку, уклонился от встречи. Эдмон Гонкур и Эмиль Золя – кумиры Марии – попросту не ответили ей. Она отправила письмо Ги де Мопассану, предусмотрительно надев маску таинственной незнакомки, чтобы заинтриговать писателя.
«Милостивый государь! Когда я читаю Вас, я испытываю почти блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней источник поистине великой поэзии», - такими словами начиналось письмо. В нем Башкирцева бросила вызов опытному ловеласу, сказав, что навсегда останется для него неизвестной и намекнув, что при этом она «обворожительно хороша». Мопассан, не пропускавший в своей жизни ни одной юбки, клюнул на эту наживку и вскоре направил девушке свой ответ. Однако, его надежды на очередное сексуальное приключение не оправдались. Целью Башкирцевой был остроумный диалог, интеллектуальная игра. Участвуя в ней на равных с признанным прозаиком, пытаясь ни в чем не уступать ему, Мария поднимала свой собственный авторитет в его глазах. В письма она вложила весь свой писательский талант. Попыталась поразить Мопассана эрудицией и слогом. Надо отдать должное Марии Башкирцевой, перечитывая ее переписку с Мопассаном современник вряд ли сумеет определить подчиненное звено в этом диалоге. Башкирцева не просто не уступает писателю в остроумии, но в некоторых случаях превосходит его. Бод де Морселе, секретарь редакции одной из газет, с которой сотрудничал Мопассан, утверждал, что писатель догадался, кто скрывался под маской таинственной незнакомки. И очень досадовал, что мадемуазель Башкирцева играет с ним, не торопится назначить место и время свидания. В итоге переписка прервалась. Башкирцева посчитала некоторые фразы Мопассана слишком дерзкими, слишком оскорбительными (еще бы, ведь он в сердцах сравнил ее с лицейской крысой, «цитирующей одним махом, не оговаривая, и Ж. Санд, и Флобера, и Бальзака, и Монтескье, и еврея Барона, и Иова, и ученого Шпицбубе из Берлина, и Моисея!»). «Вы не стоите меня. Сожалею об этом», - ответила Мария Башкирцева в последнем письме к Мопассану. Писатель пытался вновь установить с ней контакт, но безуспешно. В австрийской ленте, о которой я упомянул в начале статьи, обыгрываются слухи о якобы состоявшейся встрече, никем не подтвержденные, но весьма притягательные для любителей светской хроники.
Летом 1884 года тяжелая болезнь, предположительно рак желудка, подкосила Бастьен-Лепажа. Художник не встает с постели, Мария постоянно навещает его и пытается отвлечь от грустных мыслей. Она мило болтает с матерью художника, шутит с его братом Этьеном и в целом ведет себя так, будто в ее жизни все идет своим чередом. Только в тетрадях она позволяет себе констатировать горькую правду: «Часто силы оставляют меня. Я должна бросать кисти и лежа отдыхать; а когда я поднимаюсь, голова у меня так кружится, что на несколько секунд я ничего не вижу... И до такой степени, что в пять часов я должна была бросить холст и отправиться в лес погулять в его пустынных аллеях».
Мария продолжает усердно заниматься живописью. Она рисует девушку на траве, в цветущем весеннем саду. В ее голове зреет много других интересных задумок, она подробно описывает их в дневнике, пытаясь настроить себя на дальнейшую работу, но сил уже не хватает.
В октябре у Марии Башкирцевой начинаются ежедневные истощающие лихорадки. Она уже не покидает дома, переходит с кресла на диван, потому что лежать трудно – мучает одышка. Бастьен-Лепажа, которому неожиданно становится лучше, приводит к ней брат Эмиль. Они разговаривают о живописи и подолгу смотрят друг на друга. Однако, говорить Марии становится все труднее. В последнюю неделю жизни она лишь тихонько плачет. А ночью бредит о своих неоконченных картинах.
31 октября Марии Башкирцевой не стало. Ее похоронили на кладбище Пасси в Париже.
Жюль Бастьен-Лепаж умер пять недель спустя, 10 декабря 1884 года.
Нравится статья? Твой донат поможет развитию канала 🤝
В России смерть юной художницы начинает обсуждаться вместе с первым изданием ее дневника Андрэ Терье. 11 июня в «Новом времени» появляется статья Любови Гуревич «Памяти М. Башкирцевой». А с 1892 года в журнале «Северный вестник» из номера в номер публикуется русский перевод дневника. Мир постепенно начинает узнавать о хрупкой девушке с темными глазами и золотистыми волосами. О девушке, которая мечтала о славе и ради этой своей мечты сделала все, на что была способна, став эталоном мужественности и несгибаемой воли.
Андрей Светлов. АРТ-клиника ©