– С ума сошла: в деревню она вернётся, – Катюха силой развернула Альку от автовокзала. – Кому ты нужна такая? Ко мне пошли, переночуешь, в себя маленько придёшь.
По дороге отоварилась в ларьке пивом: «Хоть расслабимся». Шагали в избушку-развалюшку, которую Катюха снимала на окраине города.
Сюда месяц назад приехала погостить из деревни Алька. В первый же день отправились в дискотеку. Алька шмыгнула в раздевалку, чтобы подтянуть колготы. Подтянула…
– Приедешь в деревню – будешь у всех в глазах торчать со своей славой, – ворчала Катюха. Она хлопотала, нарезала на газетке хлеб, селёдку. – Уезжать тебе нужно туда насовсем, где тебя не знают – вот это хорошо.
– Хорошо там, где нас нет, – житейски вздохнула Алька – так говаривала её бабушка. У неё чуток потеплело в сердце и в животе после пива. И селёдка оказалась вкусная, жирная. Катюха замурлыкала под нос модную песенку, которую частенько крутили по первому государственному телеканалу:
– Заведу себе грузина,
Буду лопать апельсины…
А и плюнь: что ни делается, к лучшему. Чего ты в деревне потеряла? Мать-то запила? – Катюха хохотнула. – А здесь, в городе – лафа! Видала Зинку, мою двоюродную сестру? Шуба девятьсот у. е. Волосы наращенные до задницы. Вся в золоте. А знаешь, с чего начинала? Ну да, с трассы! – Она навалилась на Альку грудью и зашептала в самое ухо ужасный срам. Алька запищала, вырываясь.
– Да ладно строить из себя, чего теперь? Чемодан, как говорится, раскрылся. А я, думаешь, на что живу? Телевизор купила, приоделась, – Катюха рывком распахнула шифоньер – там не помещались, топорщились вешалки с яркими тряпками. – И на тебя размерчик подыщем.
Всю ночь Катюха убеждала, уламывала отнекивающуюся Альку. Со дна жизни, из грязи в князи поднимется Алька. Вернее, из деревенского навоза. Накопит на городскую квартиру с хрустальной люстрой. Каждое утро будет ложиться в жемчужную пену ванны, как Венера.
– Вон, – кивала на светящийся экран, на крашеных блондинок, – эти сосульки, думаешь, через другое место в столицу пролезли? Через то самое.
Подкупила Альку тем, что пообещала купить кофточку. Алька видела на рынке: розовая, котёнок на груди, стразы...
***
За городом на объездной кольцевой дороге находилась автозаправочная станция. Рядом в низеньком молодом сосняке пряталась, струилась дымком шашлычная «У Рахима».
На крытой, влажной и тёмной от росы веранде, теснились пластиковые кресла: белые, твёрдые и холодные. Как у гинеколога, подумала Алька.
Девушки ждали хозяина. Катюха насвистывала: «Заведу себе грузина, буду лопать апельсины». Нервничала – и не зря. Алька категорически не понравилась Рахиму.
– Ни души, ни тела, – скривился он, едва взглянув на Альку. – Тут пощупать нечего. Тащишь, кого попало. Дальнобойщик, он натаскан на бабищах плечевых выносливых – ух! – туго сжал и выбросил волосатый кулак.
– На костях мясо слаще, – унизительно уговаривала Катюха. – Она свеженькая, Рахимчик, деревенская. Какие её годы, шестнадцати нету. Самая сласть. Откормим, мясо нарастим… Нашим плечевым ещё фору даст.
Катюха, да не уговорит. Хозяин, прихватив Алькин паспорт, ушёл к своим мангалам. Катюха лихо забросила ногу на ногу: из джинсов выперла, как тесто, ослепительно белая складка кожи. Закурила.
– Ломается Рахимка. Цену сбивает… Ну, вот, – она повела сигареткой вокруг: – Твоё рабочее место, перевалочный пункт. Фронт работ. Птички поют, воздух… Курорт! Э, Алька, мне бы начинать, как ты начинаешь…
Она поискала пепельницу – не нашла. Воровато оглянувшись, стряхнула пепел в банку с крупными росистыми свежими ромашками на столе.
– Я тогда с родителями разругалась: на джинсы всё лето копила, а они пропили. Вылетела, в чём была, за деревню на трассу. Ливень хлещет, я на голову тепличную плёнку натянула. Туфли размокли, волосы хоть выжимай. Кто у такого чучела остановится? Мчатся фуры мимо, грязной водой с головы до ног окатывают, гудят в насмешку… Потом один пожилой дядька пожалел, остановился. На Чикатило похож, только без очков, – Катюха задумалась, тряхнула головой. – Лучше б не останавливался. Твоя дискотека – цветочки…
Взглянула на вытянувшееся Алькино лицо и расхохоталась:
– Не дрейфь, Алевтина!
– Кать, а почему – плечевые?
– А кто как говорит. Кабина тесная, оптимальная поза: ноги на плечи. Но я считаю, плечевые – это потому, что водила на женском плече засыпает. На тёплом, мягком надёжном плече. Боевая подруга, походно-полевая жена. А ещё, – вспомнила, – шофёры так между собой перегон, отрезок дороги называет – плечо. Плечо дороги… О, вон и наши клиенты.
На асфальтовый пятачок, запятнанный весёлыми радужными лужицами, важно переваливаясь, одна за другой спускались с трассы несколько громадных фур… Ветерок донёс из сосняка запах жареного мяса. У Альки забурчало в животе. Катюха засмеялась:
– Сейчас, пузо, хозяйка на тебя заработает, покормит. Если постарается, конечно.
***