Политических ссыльных и уголовных преступников отправляли в Сибирь уже в XVI веке. Много ссыльных было и в наших краях — на Ангаре, на Илиме. Это были люди разных сословий и национальностей. Резко возросло число ссыльных в конце XIX — начале XX веков в связи с ростом революционной борьбы.
В фотоархиве Нижнеилимской библиотеки есть старинная фотография начала XX века, на которой запечатлены возле здания почты в Нижне-Илимске политссыльные, ожидающие прибытия почты.
Ссыльные в селе Нижне-Илимске могли работать на кожевенном или кирпичном заводах купца Черных. В деревнях они были практически без работы, так как многие крестьяне имели лишь небольшие земельные наделы — до шести десятин на семью, а крестьяне побогаче обходились в страдную пору помощью своих безземельных односельчан. Ссыльным приходилось довольствоваться скудным государственным пособием, рыбной ловлей да безружейной охотой.
Епископ Евгений писал в своем отчете по обозрению приходов Илимского края, что политические — «это в большинстве люди ни во что не верующие, бессмысленно стремящиеся к животному царству сытости и с этой точки зрения устраивающие свою жизнь… К труду простому и черному они себя не приучили, а интеллигентного труда для них на Илиме нет, и вот они, субсидируемые товарищами, поселяются среди мирных крестьян и расклевывают их семейное и общественное счастие. Проповедуя, что Бога нет и надо жить в плоть, они тлетворно влияют на простой народ, который не может разобраться в их бреднях, часто с внешней стороны приправляемых красивыми фразами о любви, равенстве и братстве».
Вот что писал Михаил Борисович Самсонов, бывший в ссылке на Ангаре и Илиме: «Одна дума сверлила мозги с самого первого дня приезда: «Как будем жить? Хватит ли сил на тяжелую крестьянскую работу?»
Действительно, политические ссыльные были не приспособлены к тяжелому крестьянскому труду.
«В ожидании чего-то лучшего, но очень неясного, коммунары вели себя так, как вели бы себя туристы, приехавшие на короткий срок для осмотра богатого природой края.
Ходили по тайге и собирали ягоды и грибы. Некоторые просиживали на берегу реки за рыбной ловлей. Казалось, чего проще: раз работы никакой нет, иди в лес, он рядом, собирай ягоды — их такая масса! Отойди несколько десятков сажен от деревни, и ты встретишь массу кустов черной смородины, красной, земляники, костяники, брусники, сколько хочешь грибов — рыжиков, масленков, груздей. Грибы можно поджарить, засолить. Ягоды заменят отсутствующий сахар.
Но идти никому не хочется. Лежим и что-то обдумываем. Были такие порывы вначале: один или двое из коммуны вдруг пойдут в лес, наберут в короткий срок с пуд ягод и приташут в избу. Есть все любили. Ягоды ели до оскомины на зубах...
Жать нанимали по 50 коп. в день на хозяйских харчах. Но так как среди нас было только двое умеющих жать, а крестьяне нанимают только умеющих, то нам ничего не оставалось делать, как брать работу на подряд. При такой работе не спеша могли подучиться и неумеющие, и через короткое время работать наравне с другими. Такую работу нам удалось взять в другой деревне, отстоящей верстах в 15 от Воробьевки.
Перекинувши через плечо крюки и шинели, свернутые по-солдатски, мы гуськом и с пением революционных песен отправились пешком на работу. В этой деревне нам совсем повезло. Здесь не только дали работу на подряд, но и согласились на косьбу. За косьбу одной десятины нам платили по 6 рублей на хозяйских харчах. После чаю, вооружившись косой и серпами, отправились мы из избы в поле. И пять фигур, одетых в белые арестантские рубашки и портки, мелькали среди хлебов, представляя невиданное зрелище для тамошних крестьян. Они отрывались от работ и с любопытством рассматривали нас, когда мы проходили мимо. «А мы уж думали, это китайцы идут», — говорили они нам. Собаки на нас лаяли; лошади, завидя нас, шарахались в испуге в сторону от дороги. «Хороши мы, видно, чучелы, если нас лошади боятся»,— шутили мы при этом. Потом уже в поле, намазавши себе руки и лицо дегтем, чтоб не приставали мошки, и поправивши сетки (наши намордники), принимались за работу.
Лето. Нанялись к кулаку Макару вчетвером жать. Руководил работой придурковатый сын его Иннокентий. Но ума у него вполне хватало, чтоб выжать из нас все силы. Чуть свет нас будили на работу. С охотки мы взялись горячо за работу. Но когда мы увидели, что наше усердие в работе нисколько не влияет на сокращение рабочего дня, мы озлобились. Начинать работу с раннего утра и кончать глубоким вечером, когда трудно было находить серпы, когда они клались на землю, было невыносимо. От шуток и прибауток, с которыми мы начали работу, мы переходили к угрюмому и злобному молчанию. Спины наши ломило невыносимо, левая рука болела от постоянного схватывания жнивья. Каждый из нас стыдился признаться в усталости, боялся, что заподозрят в невыносливости. Наконец, терпение лопнуло.
Солнце закатилось уже давно, а хозяева и не думают бросать серпы. «За полтинник-то животы, что-ль, положим здесь?» — ворчит озлобленно один из коммунаров, — «пошли они к черту!» — «Надо бросать», — вторит другой. Но бросать работу не решаются. А как будем жить? Где деньги взять? — думают усиленно все. «Кончай работу!» — гаркнул вышедший из себя Павел. Мы отошли от полосы, и как снопы повалились на землю. Хозяева продолжали молча работу. «Работа дураков любит», — огрызался для собственного успокоения кто-то. Я отошел в сторону и посмотрел на товарищей и жнецов. Четверо, как машины, продолжают валить рядами рожь, а трое, в белых рубашках и портках, как лебеди, в непринужденных позах валяются на жнивье, заложив руки под головы.
Возвратились в юрту, молча поужинали и легли спать. Утром встаем и находим себя в юрте одинокими. Хозяева уже работали. Что сие значит? Не хотят, чтоб мы работали? Идем и спрашиваем, почему не будили. Отвечают: мы думали, вы не хотите работать. От сердца отлегло и у нас, и у хозяина. Работа вновь закипела, но отвоеванное вчера время завоевано было и для следующих дней».