Зарубежная литература в университете мне нравилась больше русской, хотя я преклоняюсь перед работами Фёдора Михайловича Достоевского, Льва Николаевича Толстого, Ивана Сергеевича Тургенева... Они гениальны! Таких произведений, таких мыслей, такого языка нам вряд ли уже кто-то даст. У зарубежных романистов взгляд какой-то другой на жизнь. Выражают они этот взгляд тоже по-другому: с одной стороны - остро и больно до слёз, с друго стороны - локанично и простыми синтаксическими конструкциями (я про переводы).
Я не стала учителем русского языка и литературы, но жажда к художественным текстам осталась и просится наружу. Очень не хватает порой жарких дискуссий и рассуждений по тому или иному персонажу из текста.
Сейчас я читаю и наслаждаюсь неспешным прочтением великих работ и выписываю строки, которые "царапнули" мои мысли и заставили поразмышлять над вечным, в свой "дневник наблюдений".
В современной жизни наблюдаю тенденцию к абсолютной простоте и минимализму, обесцениванию всего и вся. Мало кому есть дело и время до разговоров о вечном, о своей жизни, рефлексии своих поступков, отношений. Стремление к саморазвитию, обогощению, красивой жизни любой ценой отвлекает от внутреннего духовного состояния и наполнения. А такие разговоры (о бытие, философии) вне гуманитарных лекций и коллоквиумов вызывают скорее недоумение, чем уважительный отклик.
Человек остаётся самим в себе, в одиночестве, "типа" ему никто не нужен, он один важнее всех. Отсюда много истерик, агрессии и наносного позитивизма, лишённого истинности и смысла.
Мои тезисы, которые я буду частенько публиковать у себя на канале - это некая дань моим преподавателям и своей филологической миссии. Это как колдунам - нам тоже надо хранить прекрасное и передавать его другим, всячески распространять, чтобы преображать мир и отвлекать людей от маниакального "фолловингу" за деньгами.
Итак, мысли, фразы, структуры предложений, художественные средства, которые я выделила у Камю...
- "Нищета - это крепость без подъёмного моста".
- "- Войны были всегда, - сказал Вейяр. - Однако люди быстро привыкают к миру. Им кажется, что мир - это нормально. Нет, нормальна как раз война".
- "Но кабильский пастух на лысой, выжженной солнцем горе может хоть целый день смотреть на пролетающих журавлей и грезить о Севере - вечером он всё равно возвращается к тарелке мастиковых плодов, к своему семейству в длинных балахонах и к бедной хижине".
- "Учитель начальной школы - это почти отец: он большую часть дня занимает его место. От него никуда не денешься, и без него нельзя обойтись. Тут не встаёт вопрос, любить его или нет. Чаще всего дети его любят, потому что полностью от него зависят. Но если случается так, что ребёнок учителя не любит или любит не очень, то зависимость и неизбежность всё равно останется, а от них не так далеко до любви".
А вот эта сцена, как бабушка резала курицу, с моей точки зрения очень художественно выполнена, как кадр из фильма. Оцените!
- "Бабушка, довольная тем, что у её такой мужественный внук, в награду за подвиг позвала его на кухню - смотреть, как она будет резать курицу. Она уже надела необъятный синий фартук и, по-прежнему, держа курицу за ноги, приготовила на полу большую глубокую тарелку и длинный кухонный нож, который дядя Эрнест регулярно точил на специальном чёрном камне, так сто лезвие за долгие годы превратилось в тонкий блестящий клинок. "Отойди туда". Жак перешёл в дальний угол кухни, а бабаушка встала в дверях загородив выход и ему, и курице. Прижавшись спиной к раковине, Жак с ужасом следил за чёткими и деловитыми действиями палача. Бабушка подвинула тарелку поближе к керосиновой лампе, горевшей на деревянном столе слева от двери. Она положила курицу на пол и, прижав ей лапы коленом, придавила сверху руками, чтобы та не билась, потом схватила левой рукой голову и оттянула над тарелкой назад. Острым как бритва ножом она стала медленно перерезать курице горло в этом месте, где у людей находится кадык, одновременно выворачивая ей шею и растягивая надрез, так что нож с чудовищным хрустом входил всё глубже и глубже в хрящи. Бабушка по-прежнему придерживала тело птицы, по которому пробегали страшные судороги, а Жак смотрел, как ярко-красная кровь хлещет в белую тарелку, и у него подгибались ноги, словно это тарелка его собственная кровь. Прошла целая вечность, и бабушка вдруг сказала: "Убери тарелку". Кровотечение прекратилось, Жак осторожно поставил тарелку на стол и заметил, что кровь в ней уже потемнела. Бабушка бросила рядом курицу с растрёпанными перьями и уже остекленевшим взглядом под круглыми сморщенными веками. Жак поглядел на неподвижное тело, на скрюченные лапы и поблёкший дряблый гребешок - словом, на смерть, потом ушёл в столовую".
Пережили картину?!..
- "Жак и раньше поглощал попадавшиеся ему под руку книги так же, ненасытно, как он жил, играл или мечтал. Чтение позволяло ему ускользнуть в блаженный мир, где богатство и бедность были одинаково привлекательны, ибо совершенно нереальны".
- "Здесь ни у кого не бывало отпусков, мужчины работали без перерыва круглый год. Только несчастный случай на работе давал им передышку - и то если на предприятии была на этот случай страховка, - и они отдыхали в больнице или в кабинетах врачей".
- "Женщины, в том числе Катрин Кормери, работали непрерывно, ибо отдых означал для всех скудные трапезы. Потеря работы была катастрофой, которой боялись больше всего на свете, ибо страховки от неё не существовало".
- "И так неделями лето и его жертвы томились под грузным раскалённым небом, пока из памяти не изглаживались последние воспоминания о прохладе и зимних дождях, как будто на земле не уществовало ни снега, ни ветра, ни журчащих вод и она всегда, от сотворения мира до этих сентябрьских дней, была лишь огромной каменной глыбой, безводной и голой, источённой узкими душными лабиринтами, где медленно двигались потные одурманенные люди с останавливавшимся взглядом. А потом напряжённое до судороги небо вдруг разверзалось. Первый сентябрьский ливень, бурный, щедрый, затоплял город".
- "Но настоящей работой была для него, например, работа в бочарне, где требовались сила, сноровка, чёткие действия лёгких, но твёрдых рук, а потом налицо был результат этого труда - новая, ладная бочка без единого зазора, и рабочий мог на неё полюбоваться. А работа в конторе возникала из пустоты и в пустоту уходила".
- "... и он рос с ненасытной любовью к жизни, с упрямым жадным умом, в неустанном упоении земными радостями, порой нарушаемом внезапными вторжениями незнакомого мира, от которых он терялся, но ненадолго, стремясь понять, узнать, освоить этот новый для него мир, и действительно осваивал его, потому что подступал к нему открыто и прямо, не пытаясь проникнуть в него окольным путём, полный готовности и доброй воли, но не опускаясь до заискивания, и, в сущности, его никогда не покидало спокойное знание, уверенность, да именно уверенность, что он достигнет всего, чего захочет, и что для него никогда не будет ничего невозможного в земных делах, но только в земных, и он незаметно привыкал (был приучен своим голым детством) чувствовать себя на месте везде, потому что ему не нужно было никакое место, а только радость, свободные люди, сила и всё, что есть в жизни и что купить нельзя".