Часть 1.
Микроавтобус городского сообщения с маршрутом под номером «1» дёргало в пробке постоянным притормаживанием. Авто, всех возможных видов в два ряда одностороннего движения, ползли к цели как полевая разведка — короткими «перебежками»: продвинулись, замерли, продвинулись, замерли… Близко за окном одного и того же автососеда, то уходящего чуть вперёд, то вновь отстававшего, можно было увидеть 16 раз — некоторые люди со скуки считают. Аккумулировалось нетерпение.
Ребёнок лет трёх-четырёх, девочка, ножки которой широко болтались поверх маминых бёдер (девочка сидела на коленях), тихо захныкал маме:
- У меня ножки болят.
- Затекли, - сказала мама, тоже тихо. И добавила. - Хочешь, я тебя на ножки поставлю и буду держать?
- Хочу, - обрадовалась девочка.
Мама спустила ребёнка на пол в проёме своих ног, обтянутых штанами, и теперь обнимала дочку под мышки, чтоб та не свалилась при возможной качке. Девчушка оказалась очень маленького роста, совсем кнопка. Обнявшись, они теснились между двумя креслами — своим, где сидела мама, и предстоящим.
- Прошли? - спросила мама о ножках, всё так же на ушко.
- Не-ет, - куксилась девочка. - Ножки колет.
- А ты потопай немножко.
Девчушка конечно обрадовалась весёлому предложению и потопала. Негромко, ибо подошва детских кроссовок была прорезиненной, а покрытие пола было чем-то родственным линолеуму. Здоровой, жизнерадостной трёх-, четырёхлетке понравилось развлечение в скучню-ю-ющей пробке. Она потопала ещё раз — из нормальных игривых соображений её возраста.
- Кто топает?? - оглянулся водитель до плеча. Его жест головой вполоборота не мог дать никакого обзора пассажирских ног, но в дополнение слов сообщал о недовольстве шофёра.
- Ребёнок, - ответила мама; формально, тихо, и водитель её не услышал.
Девочка потопала ещё раз, третий по счёту. Мама ребёнку замечания не сделала. То ли потому, что ребёнок мало топал, чтобы успеть надоесть кому-либо, то ли ей не понравилась реакция водителя — слишком быстро раздражённая, практически опережая повод. Водитель повёл себя «по-домашнему», как хозяин к непрошенным гостям... Когда девочка протопала трижды (как петух прокукарекал вечернюю зарю, после чего должна была появиться нечисть), водитель подчёркнуто повторил недовольное «Кто топает??», и мама, тоже подчёркнуто, повторилась:
- Ребёнок!
Теперь её услышал не только шофёр, но и весь автобус.
Водитель явно ожидал не ответа, а послушания на его вопрос-требование, и поэтому сморозил нелепое:
- Зачем?
Бог знает, стала бы мать продолжать пререкание, если б не глупость, несуразность вопроса. Которая взболтнула сарказм со дна души этой женщины с ребёнком, впрочем, персоны вспыльчивой.
- Спросите у ребёнка. - Ответила она. - Он понимает по-русски.
Дальше пошёл длинный текст водителя про трудный рабочий день: «целый день трясёшься по этим дорогам», «пробки проклятые», «пассажиры шумят, как им нравится»… - трудный день самих пассажиров речь водителя не учитывала. Закончилось «выступление» конкретным, текущим случаем:
- ...и ещё топают тебе по голове гиперактивные дети!
- Дело ни в гиперактивности, а в воспитании. - Тихо сказала женщина лет пятидесяти. Сидела она от матери с девочкой близко — впереди и слева, и та её хорошо услышала. Намерение же говорившей, - чтоб её услышал адресат сзади, - вряд ли было иным.
- Какое воспитание? - возмутилась мама с ребёнком, теперь уже не из-за раздражения водителя, а от неожиданности. Неожиданности вмешательства третьего лица, причём с новым акцентом на «воспитание». (Ребёнок временно не топал. Пробка продолжала дёргать движение и нервы.)
- Какое воспитание?? - мама с ребёнком даже не сразу поняла о чьей невоспитанности шла речь — её самой, но тогда на кого же эта пятидесятилетняя женщина пеняла, она как раз принадлежала к поколению «старых матерей», воспитавших «матерей молодых», или же речь шла о её трёхлетней дочке, чья воспитанность или невоспитанность никак не могла проверяться одним лишь потопыванием в общественном транспорте.
Однако вмешавшаяся поствзрослая женщина сразу же разъяснила недопонятость:
- Обыкновенное воспитание! Надо с раннего детства приучать к дисциплине — потом не научишь.
Невоспитанным выходил трёхлетний ребёнок: ну, все кругом знают, как надо воспитывать, кроме родной матери!
- Да к какой дисциплине? Что она сделала, потопала?.. Через год она уже не будет вертеться в автобусе. Сама собой, без всяких воспитаний.
Но женщина поколения «молодых бабушек» или «старых мам» ещё что-то настаивала на дисциплине, и мать стала сбиваться в агрессивной защите:
- Воспитание? Кого?.. Вас надо воспитывать, как не делать ненужных замечаний посторонним.
Можно было подумать, что мама с ребёнком вышла из себя, но на самом деле простым «что? кого? на себя посмотрите» она, наоборот, сдерживала весь бурный поток её мыслей о подобных посторонних советчицах. Которые ни разу не принесли твоему ребёнку пакет молока, ни часу с ними не рисовали за одним столом, ни отмерили ни одной дозы жаропонижающего, но сходу, с малейшего не понравившегося им случая, лезут воспитывать...
Всё это время (лишь две-три реплики) подключившаяся на стороне водителя возрастная женщина продолжала сидеть спиной к своим «воспитуемым», ни разу не повернув головы. С «молодой мамой» говорили: затылок с мелированными кончиками давно отросших волос, плечи в тёмном пиджаке, правая скула и внешний уголок правого глаза собеседницы. Старшая женщина намеренно не поворачивалась, видимо, сохраняя какое-то понятное ей достоинство. Младшей же матери она виделась несимпатичным, принципиально вещающим только вперёд себя, сфинксом.
(Девочка так и стояла на полу у матери в ногах, теперь снова притопывала, но за руганью взрослых её топота не было слышно вообще.)
- Ездишь весь день, - с какого-то момента опять продолжил водитель, - голова квадратная! И каждый то стучит, то говорит… Водитель, что, не человек? - Он бурчал теперь пониженным тоном — вероятно, слабо уже верил в собственные жалобы людям (тоже «человекам»), которые ехали со своих работ, уставшие, в той же невыносимой вечерней пробке, что и сам «хозяин» автобуса.
- Правильно вы говорите, водитель! - вмешавшийся женский затылок перешёл к прямой поддержке водителя. - Вы весь день из водительского кресла не вылазите… Сдерживать надо ребёнка — это общественное место!
- Ну, вот и я говорю… - сказал водитель с исчезающей верой в себя. И это было последнее, что он сказал. Больше в спор женщин он не вмешивался.
В маме с ребёнком (продолжавшем топать себе на здоровье, беззвучно среди взрослых голосов) ...в маме с ребёнком от мгновенной солидарности её «врагов», какой не встретишь в условиях положительных, протест подскочил в градусах. Если до этого сарказм и вспыльчивость соревновались в ней с попеременным успехом, то теперь они вместе победили — взяв одно медальное золото на двоих. Последовавшей дальше фразой она не побоялась уничтожить остатки эмпатии к ней среди остальных пассажиров, даже если таковые и были. Она сказала «затылку» и водителю:
- Может, вы поженитесь, раз уж между вами такое согласие?
Это было хамство. Но единомышленники не успели ничего ответить, так как тут же вмешалось ещё одно лицо. Женщина. Того же старшего возраста — лет пятидесяти, пятидесяти пяти, — что и первая оппонентка молодой мамы.
- Женщина! - сказала вторая вмешавшаяся «старая мама». - Почему вы возмущаетесь?? Вам правильно сделали замечание!
Эта, новая, «молодая бабушка» или «старая мама» выглядела на три порядка респектабельней внешнего вида предыдущей. Даром, что ехала в дешёвом общественном драндулете. Коротко стриженая причёска волос к волосу, полнокровное лицо с ухоженной кожей и адекватным косметическим декором, маникюр (был сразу заметен, так как пальцы в кольцах лежали поверх недешёвой сумочки на коленях) — всё это сразу бросилось в глаза, когда «молодая мама» с ребёнком обернулась на новый голос.
- Какое правильное замечание?? - воскликнула она, столкнувшись взглядом с ухоженным возрастным великолепием. Будто хотела достучаться: ну, скажите же мне, что это я — грублю, чего вы к ребёнку привязались?
- Надо было сделать девочке замечание. - Коротко (подобно стрижке) проговорила респектабельная дама. Наблюдая всю сцену, она до последнего крепилась в своём приличии не вмешиваться в публичную склоку, но наглый сарказм «молодой мамы» взорвал и её. Однако и она говорила всё так же не о хамстве последней, которое не оправдывало пусть вдруг и справедливых её чувств, а о пресловутом первоначальном поводе: мама не сделала замечание топавшему трёхлетнему ребёнку, и это неправильно.
- За что тут воспитывать?? - мать уже не говорила ничего нового, просто повторялась в обращении к «воспитательницам». - Она не успела сделать ничего предосудительного. Зачем её дёргать вашим «воспитанием»?
Но у ухоженной женщины, пока та молчала, оформилась и успела высохнуть, как глина на солнце, целая цепь возможных последствий материнского попустительства:
- Вы не приучаете её к дисциплине сейчас, что вы потом будете с ней делать?! - И добавила, тоже повторяясь: - Правильно вам сделали замечание.
- Кто не воспитанный? - ничего уже не доказывала женщина с ребёнком, только лишь эмоционируя. Развёрнутая лицом к новой «собеседнице», она спрашивала её: - Как вы можете знать, воспитана она или нет? Только потому, что она потопала в автобусе?
- Это видно.
- Видно? За три минуты в автобусе?
- Конечно, видно, - снова подключился затылок женополого сфинкса впереди и слева. - Сейчас детям всё позволяется! Матери занимаются больше собой, чем детьми.
- Я — собой?? - задохнулась возгласом на вдохе мама с ребёнком. Больше она ничего не говорила. Кроме того тихого пошёптывания дочке, к которому она вернулась, прекратив лаяться с окружающими.
Те рухнувшие эмпатии к маме с ребёнком из-за её грубости, могли вернуться теперь к ней, вместе с последней к автобусному обществу фразой: «Я — собой??». В чём угодно можно было обвинить эту женщину, но только не в том, что она излишне занималась собой. И если бы окаменелая, но вещающая сфинга слева хоть раз обернулась, то она бы это увидела:
В куртке, брюках и обуви, удобных для любых действий, кроме женского кокетства, худая, симпатичная, с натуральным волосом, убранным в хвост, и со следами усталости под глазами. Портрет, который нельзя было увидеть затылком, но который бесспорно был виден глазам ухоженной дамы справа...
Раз уж мама с девочкой прекратила отгавкиваться, заткнулись все. Надо думать, каждый — бурно переваривая внутри свою правоту и неправоту другого.
* * *
Дальше ехали молча.
Мама с ребёнком с трудом остановила лавину своих возражений. Это было видно по её лицу. Скулы были напряжены нарочной сцепкой зубов, будто весь неудержимый ком слов и мыслей она старалась удержать физически — речевым аппаратом. Который только что агрессивно и бесполезно действовал, а теперь с той же силой заработал в обратную сторону. Мама перестала вертеть головой (от оппонентки к оппонентке) и смотрела теперь раздосаженным, злым взглядом только вперёд. Подобно невзлюбленной ею сфинцессе, что сидела спереди и слева от неё.
Что это были за мысли? Бьющие хозяйке в стиснутые зубы, как стайка боксёров? Вряд ли это была просто ругань. Казалось, в ней клокотало возмущение за всех современных мам против назиданий мам тридцатилетней давности. И неважно, что ни одна из мам теперешних не выбирала её своей представительницей… Так может распирать только больше, чем просто от личной обиды. Ей явно слышалось за нападками пожилых мам претензии ещё к кому-то: к дочерям, к невесткам, к соседкам, что не умеют успокоить младенца в два часа ночи, у которого режутся зубки. А под слово «воспитание» эти тётушки, давно детей не воспитывающие, сходу готовы подвести любые действия — вплоть до самых элементарных, из сферы горшков и песочниц, с воспитанием никак не связанных.
Эти пожилые мамы давно уже выросших личностей не учитывают, что воспитали последнее поколение неютубных детей. В квартирах с зачастую единственным на всю семью телевизором, с двумя программами — «Первой» и «Второй», ну, или максимум, ещё с парой местных каналов. Предел информационного давления на такое доисторическое детство — это простенькие приставки с первобытными «проходилками» и примитивными «мáхачами». Их дети были последним в истории поколением, вошедшим в сетевую эру уже готовыми персонами — с готовой, несетевой психикой.
А нынешние малыши ещё в колясках орудуют сенсорной аппаратурой, и только потом учатся ходить, говорить, держать ложку и натягивать колготки. Не зная грамоты, одним взглядом — фотографически, а вернее, сканируя, — узнают они нужный, выскакивающий как подсказка, запрос в поисковой строке — с любимым мультиком; а то уже и не с мультиком, а с блогом про игрушки, утрамбованным скрытой и открытой рекламой. На любой монитор, не управляемый пальцами, смотрят малыши большими удивлёнными глазёнками: «Поломатая вещь. Не работает.» И если раньше воспитание упиралось в: сиди ровно, скажи тёте «спасибо», не обижай маленьких, не бери чужого… то теперь в сиди, скажи, не обижай, не бери и — навигацию в бездонной запруде избыточной, гипердифференцированной информации. Ежедневно поставляемой в детские головушки. Упусти — и ребёнка воспитает ни мама с папой, а интернет. Как раньше улица или плохая компания, только чреватее.
Новые мамы, конечно, не штудируют специальных теорий, чтобы растить своих новых детей. Как и раньше, они их просто любят: им не всё равно, какие их дети, какими растут. И поэтому, хочешь — не хочешь, мамы отличают крипера от голема, как разных мобов Майнкрафта… то есть занимаются тем, что им «на фиг не нужно». Для того лишь, чтоб не терять связи с внутренним миром сына. Да ещё не слепо тащатся туда, где их дети с удовольствием крафтят, а стараются контролировать. Явно и скрыто. «Сыночек, время вышло, вылезай из-за компьютера. Что значит, не хочешь? Нет, так не пойдёт — мы с тобой договаривались…» «По ходу, он на этом «блоге Пети» зациклился. Надо подсунуть ему что-то новое. Ненавязчиво, чтобы отвлечь...» А запретить нельзя! Можно ограничить, можно наказать на время лишением, но не запретить. Друг с дружкой дети уже чуть ли ни в садиках делятся геймерскими подробностями. Сближающими и сдруживающими их точно также, как рогатки и пупсики. Это — их мир. Родной и естественный. Как чешки в шкафчике с лисичкой на дверце, или как абрикос под окном у бабушки на юге.
Ни во дворе на лавочке теперь возникают авторитеты сверстников — среди пяти-шести друзей, как бывало, а детские блоги ведут за собой, формируют сознание — среди тысяч и тысяч лиц детской аудитории. Во все времена, кроме мамы с папой, воспитывают ежедневные мелочи, а мелочи теперь ой как изменились. И входят мамы — а то и папы (и бабушки с дедушками, бывает, тоже) — в курс блоговых, игровых и прочих тем своих деток. А если не входят, то какие ж тогда они мамы и папы — просто родители... то есть те, кто родил, и ладно…
Сама скорость в виртуальном мире — как же молниеносно и точно управляются детские пальчики с поисковиками и управлением любимых игр — ...скорость в виртуальном мире сильно опережает скорость действий в мире реальном. И малыши, находясь как бы в двух мирах одновременно, не успевают переключать этих скоростей. То привнося в природный мир слишком быстрые для него виртуальные реакции, то наоборот, «тупя по-чёрному» с невообразимой медлительностью: «Да, не эту чашку, сына! Белую, с синей полоской! С синей, тоненькой! Неси быстрей!» - но сына, плохо воспринимая словесные описания, даже и с третьей попытки не приносит нужной чашки. И родители невольно сетуют: мы такими не были… («ядерными» или «тормозами» - нужное подчеркнуть по ситуации).
Новые детки новых мам живут в двух мирах, один их которых в матрице. Вслед за возросшим детским миром (как минимум вдвое, а вообще-то до бесконечности) расширилась и сфера родительского контроля. В разы. Если, конечно, «папам Карло» не всё равно, какие Буратины вырастут из их виртуально-реальных поленышков. А родителям не всё равно. Большинству — не всё равно. И мамы Карло, обычно чувствительнее пап, нутром чуют, что с возросшим контролем — явный перебор. Вплоть до перегиба с обратным эффектом: нельзя, нельзя, нельзя… вредно. Но ребёнок — не робот, он не в состоянии переварить запретов больше, чем в состоянии переварить. И это отнюдь не тавтология. Технологичное дитя всё то же дитя: капризничает ни к месту и к неудовольствию окружающих, любые скучные обстоятельства стремится превратить в интересную игру, не любит кефир, ненавидит печёнку, топает ножками в автобусе… За счёт чего сократить контроль над его двойственной «странностью»? «Уважать старших» - не можем убрать. «Спасибо, пожалуйста, не вытирай об себя руки» - не можем убрать. Не красть, не врать, не бить, не обзываться — не можем убрать… А что по части виртуального мира… Боже, храни всех нас от бесконтрольного пользования детьми интернетом!!! Так что же убрать? В разросшемся контроле взрослых, для малышей непосильном? Может, всё-таки, пусть потопает? Попоёт песенки, глядя в окно на бегущие деревья и рекламные плакаты?.. А ведь ребёнок может не только потопать, попеть, а и устроить истерику, потому что голоден или хочет спать, или ему плохо, или вообще по непонятной причине… но уже отдаётся голосом где-то среди сидений: «Хоть бы мамаша из автобуса вышла...» Чёрт возьми, доллар к юаню, что болезненная голова водителя всё-таки не отвалится, а уставшие на работе пассажиры — действительно уставшие — едут всё же не из каменоломен.
Изменился детский мир, изменилось давление над ним контроля. Вот и смотрят спокойно новые мамы, как их дети «сходят с ума» в мягких игровых комнатах, на батутах, площадках, просто улицах, зазря не пресекая. И часто со стороны это выглядит как пассивность, равнодушие, нежелание воспитывать. Но мамы просто знают (не осознавая специально), скольких запретов детям не избегнуть, и не дёргают их и не обрывают без нужды. И вовсе не потому, что так уж жалеют: ах, дитятко моё бедное. А потому, что очень хорошо - «на своей шкуре» - знают: переборщишь с дёрганьем, и ребёнок станет не управляемым. Прекратит выполнять все правила сразу, включая давно пройденные и отработанные. И пляшут, и поют, и шумят дети, где не нужно (А где нужно? - Дома пусть у себя шумят. - Так ведь дома тоже нельзя, там соседи, и также шума не любят, как пассажиры или прохожие). Так вот и настаивает нешумящий лагерь, что общественные места нужно привести ни к общему какому-то знаменателю, где каждый что-то терпит во имя мира, а к нешумящему: мол, мы не шумим — никому не мешаем, и вы не шумите... Удобно не шуметь, когда ты один. А ведь сдаётся, что и сорок лет назад малыши хлопали и топали не так уж порицаемо, как это теперь представляется памятью. Только не было тогда повальной моды на прилюдные назидания, не было войны за призрак правильного поведения. Ныне же, в обстановке общей нестабильности, люди будто ищут виноватых: вот из-за таких, как вы, у нас всё плохо (не из-за меня, что вы!). Настаивая на своей правильной приличности, делают замечания посторонним, полностью забыв, однако, что делать замечания посторонним — неприлично. Замечание делает учитель — ученику, мама — ребёнку (по своему усмотрению!), директор — подчинённому, полицейский — нарушителю, но не посторонний взрослый — постороннему взрослому… Если, конечно, посторонний взрослый всё ещё претендует на звание приличного человека.
Конечно, не таковы были мысли этой конкретной мамы с ребёнком. Но таковы были её примерные, скомканные чувства. Да и вывод из этого коротенького скандального случая можно было сделать только один: чужеродных назиданий никакая мама не приемлет — это точно.
Часть 2.
Двухместное сидение с мамой с ребёнком делила ещё одна «старая мама». Женщина того же поколения, что и участницы воспитательной склоки. Только статусным видом своим она была чем-то средним между ними — не так пренебрежительна к себе, как «затылок», и не так респектабельна, как «дама». Обычная женщина. Сидя с мамой и её девочкой практически плечо к плечу, она так и не сказала ни одного слова ни ей, ни её оппоненткам. Хотя, слыша всё, внутренне равнодушной, конечно, не была.
До раздора пассажирок эта женщина — без всяких чувств: ехали и ехали — поглядывала иногда на живую, весёлую девчушку рядом, для которой жизнь ещё не перестала быть постоянным праздником. Малютка то и дело показывала пальчиком в окно, чтоб сообщить маме безусловно важную информацию, как вроде: «Мама, мама, смотри — цирк, цирк!!» - это о плакатной рекламе гастролей шапито... Любые сообщения она перемежала одним и тем же откровением, доставлявшем ей самой удовольствие: «Мамочка, я тебя люблю», - и прислонялась спинкой к маминой груди в куртке. Потом она ещё пела негромко. Единственный куплетик, из-за своих повторений врезавшийся старшей соседке в память:
Испекли себе пирог
Мишка, белка и сурок.
Испекли себе ватрушку
Зайка, ёжик и лягушка.
Всё это картавилось и пришепётывало. В добавок к песенке, кроха без умолку тараторила:
- Мама, а мы скоро приедем? О-о, это долго!.. Я кушать хочу. Ты дашь мне хлебушка дома?.. Я хочу дома ряженку, половинку пряника, две сушки и один кусочек белого хлебушка…
Просьбы девочки были так точны и непритязательны, что старшая соседка улыбнулась — не внешне, внутренне. У неё были свои внуки не старше этой малютки, и богатый деталями мир трёхлетки был хорошо ей знаком.
- Мама, а мы скоро доедем? - снова и снова спрашивала девочка.
- Скоро, потерпи, - врала мама (автобус уже мыкался в пробке).
Дочка заёрзала на маминых коленях:
- У меня ножки болят.
- Затекли, - тихо сказала мама и, взвесив, что в пробке терпеть придётся долго, предложила: - Хочешь, я тебя на ножки поставлю и буду держать?
- Хочу, - обрадовалось девочка переменам.
- Прошли?
- Не-ет. Ножки колет.
- А ты потопай немножко.
Девочка потопала…
В какой-то момент последовавшей за тем перебранки старшей соседке по сиденью хотелось вмешаться, но она так и не вмешалась. Позже она сожалела об этом, но как-то сумбурно, не совсем понятно для себя: каким образом и на чьей стороне она могла бы вмешаться, и чтобы это дало: этой маме, этим пожилым женщинам, себе или общему какому-то на всех пониманию. В смутных чувствах она слушала ругань, посматривала на участниц и иногда внутренне вспыхивала за все стороны сразу. А ведь склока, несмотря на возбуждённость сторон, длилась не больше четырёх минут, даже не пяти:
- Кто топает??
- Ребёнок...
- Кто топает?!
- Ребёнок!
- Зачем?
- Спросите у ребёнка. Он понимает по-русски.
- Целый день трясёшься по этим дорогам… пробки эти проклятые… пассажиры шумят, как им нравится… и ещё топают тебе по голове гиперактивные дети!
- Дело ни в гиперактивности, а в воспитании.
- Какое воспитание??
- Обыкновенное воспитание! Надо с раннего детства приучать к дисциплине — потом не научишь.
- Да к какой дисциплине? Что она сделала, потопала?.. Через год она уже не будет вертеться в автобусе. Сама собой, без всяких воспитаний.
- ...надо воспитывать, а не только рожать.
- Воспитание? Кого?.. Вас надо воспитывать, как не делать ненужных замечаний посторонним.
- Ездишь весь день — голова квадратная! И каждый то стучит, то говорит… Водитель, что, не человек?
- Правильно вы говорите, водитель! Вы весь день из водительского кресла не вылазите… Сдерживать надо ребёнка — это общественное место!
- Ну, вот и я говорю…
- Может, вы поженитесь, раз уж между вами такое согласие?
- Женщина! Почему вы возмущаетесь?? Вам правильно сделали замечание!
- Какое правильное замечание??
- Надо было сделать девочке замечание.
- За что тут воспитывать?? Она не успела сделать ничего предосудительного. Зачем её дёргать вашим «воспитанием»?
- Вы не приучаете её к дисциплине сейчас, что вы потом будете с ней делать?! Правильно вам сделали замечание.
- Кто не воспитанный? Как вы можете знать, воспитана она или нет? Только потому, что она потопала в автобусе?
- Это видно.
- Видно? За три минуты в автобусе?
- Конечно, видно. Сейчас детям всё позволяется! Матери занимаются больше собой, чем детьми.
- Я — собой??
А дальше как по Пушкину — «народ безмолвствует». Так подумала старшая соседка мамы с ребёнком, привыкшая юморить в неюмористических ситуациях.
Молчала мать, молчали «воспитательницы», водитель давно молчал — где бабы шумят, мужик затыкается. Тишина повисла над всеми пассажирами болезненным куполом, включая не участвовавших зрителей. Будто все всегда виноваты в любых коллективных мероприятиях. Автобус продолжал стопориться на каждом метре. На ум лезло несвязное: «Стопов поворотов нет». Девочка потопывала.
Вернее, постояв какое-то время спокойно, в возникшей тишине она вспомнила про своё занятие и затопотала вновь. Мать, ни за что не готовая теперь сделать малышке замечание, которое пытались ей навязать, поцеловала дочку в макушку, в шапочку. Не столько защищая самого ребёнка — девочка оставалась беззаботной, — сколько обнажая собственную беззащитность. Парадоксально проявившуюся через грубость и агрессию. Как докажешь своё право воспитывать ребёнка по-своему? Как докажешь, что право воспитывать ребёнка проистекает только из забот о нём? Сегодня автобусное общество решило, что мать недостаточно активна, а вчера ещё сердобольная старушка мимоходом ювеналила: «Зачем вы ругаете ребёнка?! Детей нельзя ругать!» При этом не учитывается, на дорогу ли хотела выскочить девочка, или просто в пятый раз капризничает за три минуты, и что мама не фиолетовый автомат по воспитанию, а такое же живое психо, как сам ребёнок, — хотите, «душа», хотите, «субъективная форма отображения объективной реальности» ...и кто вообще сказал, что безэмоциональный контакт по формуле «надо с ребёнком разговаривать» даст в итоге хороший воспитательный результат, или же этот результат дадут беспрестанные одёргивания — не трогай, не ходи, не бери, не топай... и т. п., и т. п., и т. п., и т. п… Никак не докажешь. «Общество» хочет поставить себя выше родителей (с чужеродной подачи, как и многие идеи в России). Поэтому и не надо агрессировать, молодая мамочка, не надо хамить, даже если окружающие не правы, как тебе кажется, надо... игнорировать.
* * *
«Надо игнорировать», - так думала старшая соседка мамы по сиденью, задавшись вопросом, а надо ли делать незнакомой матери замечание, если вы не согласны с её методами воспитания, — задумавшись как бы на стороне спорящих пожилых женщин, своих сверстниц. «Надо игнорировать», - повторилась она с ответом для себя как бы уже на другой стороне спорщиков: а как она сама могла поступить на месте этой мамы с девочкой. Молчать. Пора всем учиться молчать, а не высказываться. Какая-то болезнь личных мнений, подцепленная в сети из привычки безнаказанно комментировать. Надо игнорировать, граждане, и из сдержанности, может, что и вырастет полезное для «культуры общественного поведения» ...Но внутренне самой этой старшей соседке, почему-то, не молчалось, не игнорировалось. В забвении своих реальных проблем ей думалось и думалось об этом мелочном, но репрезентативном автобусном случае. Может быть, потому что все продолжали сидеть рядом и, что называется, «ехать».
По ходу ссоры старшая соседка по сиденью несколько раз меняла отношение к происходящему и к её участникам. Прежде всего она мысленно согласилась, что девочка действительно не сделала ничего сверхъестественного, и её потопывание даже с натяжкой нельзя было притянуть к нарушению общественной дисциплины. Во-вторых, дисциплинарные нравы водителей маршруток — отдельная тема. Перегораживают «зебры», не обращая внимания на пытающихся перейти пешеходов; трогают с места или тормозят так, что пассажиры валятся друг на друга как тряпичное домино; подрезают коллег-маршруточников из меркантильных целей — кто больше соберёт пассажирчиков на остановочке, тот больше соберёт денежков; старухам с их «бесплатными» проездными в лучшем случае бурчат: «Сдалось мне твоё спасибо», а бывает, и обматерят по-армянски, если водитель нацмен и владеет родным языком… И кажется иногда, что глядят они на развозимых ими подопечных не иначе как на ходячие проездные тарифы: вот раз двадцать пять рублей зашло, два двадцать пять, три, четыре… о! ещё пара четвертаков спешит к остановочке — подождём...
Этот красавец, например, которому девчушка «по больной голове» потопала, 20 минут до этого трепался по телефону за рулём, когда маршрутка ещё неслась с ветерком, а в салоне у него, на минуточку, 15 потенциальных жертв вероятного ДТП. Ничто не смущало ни его самого, ни этих 15 потенциальных. Замечания никто не сделал. Все разговаривают за рулём — что здесь такого?.. Не смутил никого и личный характер телефонной беседы — про «сказочную Настю» и «где взять пустые баллоны под углекислоту». Весь автобус спокойно слушал громкие подробности чужой частной жизни. Вероятно, в восприятии людей, прав у шофёра больше, чем у трёхлетки. Очень это напоминало всеобщий принцип действительности: ведущий всегда прав. Даже если ведомые — не поданные, а пассажиры.
Однако, несмотря на объективные моменты, старшую (нейтральную) соседку естественно отталкивала грубость матери «преступной» девочки. Особенно, когда та предложила водителю и его защитнице пожениться. «Фу-у-у, это уж ни к чему совсем, милая». В отношении чужого хамства в любом человеке срабатывает стойкая автоматическая неприязнь. Но, когда же вторая, ухоженная, спорщица присоединилась к советам по воспитанию чужого ребёнка, её, как «представительницу старшего поколения», взяло зло за дружность этих возрастных дам в таком мелком вопросе. «Чёрт бы вас побрал — накинулись. Будешь тут хамить». Это была мысль равного о равных: словно обращение к таким же бабёшкам под 60, как и она сама, с которыми когда-то в детстве прыгала во дворе через скакалочку. И кстати, в советском дворе, ой как не похожем на «двор» нынешний. Где сегодня нужно чуть ли не ежедневно адаптироваться под постоянно меняющиеся условия. Начиная с роста цен, поиска в магазинах безвредных продуктов и заканчивая федеральным конвейером законов не в пользу трудящихся, а также мусорной информацией из всех гаджетных щелей…
Так что навыков тридцатилетней давности, дорогие мои коллеги-бабушки, для наших внуков не хватает. По себе знаю: садик Алёшке только к четырём годам дали, и бабушка с Лёшенькой два года подряд сидела — каждый день как на работу: пять через два и с восьми до пяти. Вот только тогда бабушка поняла, какая большая разница между двухчасовым «уси-пуси, наш Лёшенька» и ежедневным, ежеминутным контактом с современным внуком. Пока рельсы отношений с карапузом дошли до накатанных, и корвалолчику попить пришлось. И дошло до бабули, чего это её Анютка фыркала на неё: «Ба, делай, пожалуйста, как я сказала». Мама знала своего сына — его нрав, привычки и болячки. И бабушка, не будь дуб-дубом, быстро переняла у дочери нужные приёмы, а потом уже сами-собой и свои выработались (в силу постоянного контакта с внуком, а не старого опыта со своими детьми!): «Анюта, не вмешивайся. У нас с Алексеем тут свой договор». «Всё, всё, ухожу», - улыбалась умная Аня, видя, что баба ситуацию контролирует по-своему… А поначалу баба всё же глупила, огрызалась на дочернины указания: «Будто я сама не знаю, что и как надо — двух детей, слава богу, вырастила...»
Дети-то дети, да не те.
Мало, что каждый «новый» ребёнок — это конкретный, неповторимый контакт (а не в принципе дети), и его надо устанавливать, прежде чем заявлять: «Я знаю, как». Так, к тому же, и детки стали другими. Как ни тяжело бабушке было со своими детьми 30 лет назад, а с Алёшенькой всё ж потруднее будет. Как-то чувствительней они что ли, это новое поколение. Будто их детская психика более оголена: слова лишнего не скажи — обидится, а уж о том, чтобы шлёпнуть, и речи быть не может — толку не будет, только озлобится или заистерит («Бабушка, ты меня ударила!» - «Да, как же ударила, Лёшка, еле шлёпнула, чтоб не озоровал!» - «Нет, ты меня ударила! Ты не имеешь права!..») Бабушка, с интернетом знакомая не меньше внука, думает: не обошлось без прямого влияния из монитора — «Детей бить нельзя!», «Ребёнок имеет право!..» Ведь ребятишки черпают оттуда «знания» фактически с рождения. Некие «толерантные» силы пробивают прямую дорожку к их детям, в обход родителей… Но и к Лёшке своему она присмотрелась, — а ведь это не только внешнее, подцепленное, ведь он на самом деле злится, «Я» своё гордое защищает усиленно.
Шла как-то она возле школы, и поразила её фраза под ногами перед «зеброй» для рассеянных школьников: «Сними наушники!» В этот откатанный трафаретный призыв на асфальте, пожалуй, поместится разница между поколениями детей. Недостаточно им теперь белых полос перехода и трёх цветов светофора, недостаточно даже радиоголоса из динамика на столбе: «Загорелся зелёный, можно переходить. Загорелся зелёный, можно переходить». Нужно ещё «сними наушники» большими белыми буквами под ноги накатать, чтобы привлечь неподатливое детское внимание. Обращённое в инетную даль через наушнички смартфона, бог знает, где располагающуюся, но точно ни у реального перехода через реальную дорогу. И это не тупость — малыши не тупы. Просто внимание, направленное в одну сторону, не может быть направлено и в другую тут же. Возможности периферического зрения у человека слабы, он же не хамелеон — угол обзора почти 360 градусов, каждый глаз отслеживает независимую цель, да ещё и мозг координирует две разные картинки ради общей задачи… Вот и наши «новые» малыши с обычным людским «слабопериферическим» умом оказались первыми погружены в мир, где нужно «видеть» множество картинок одновременно. Внимание их и поведение, как у пионеров космоса, только ещё вырабатывают новые адаптивные навыки. Под двойственный (естественный в своей двойственности) виртуально-реальный мир.
И, пожалуй, возрастным матронам «правильного» воспитания, до которых порой не докричишься как до глухих, тоже не мешало бы кинуть этот детский призыв, отражённый от подножия «зебры» как от зеркала: «Снимите наушники!.. Снимите наушники, бабули, мир изменился!» Те дети, которых мы с вами вырастили, сложило иное время. Их погремушечный старт конца 80-х не коснулся ни пустых магазинных полок, ни остатков красного официоза в телевизорах. Всё, чего они касались в своих штанишках на трёхколёсных велосипедиках, - это их родители. Родители, издёрганные дефицитом, а вскорости и шоковой терапией молодой несоветской России. Это для нас всё было шоком, а для наших детей — детством. Нормальным миром, где главные радости — скакать и прыгать — никто не отменял. Даже если в доме не хватало конфет и котлет, а у кого и молока с хлебом. Надевая свои первые белые рубашечки и банты первоклассников, школьники не боялись трансляций стрельбы по Белому дому, репортажей из Чечни, новостей о взрывах жилых домов и больниц. Для них не было особой разницы между современными сюжетами и фильмами про войну: и то, и то — в телевизоре… в прошлом ли, в Волгодонске — всё равно не здесь. Разницу они видели на лицах родителей. Которые как раз и отличали фильмы от репортажей — над первыми плакали, вторые выслушивали молча и не моргая. Родителей, которые по ночам дежурили у подъездов своих многоэтажек, ещё не имевших домофонов и магнитных замков, чтобы их не заминировали. Родителей, которые до школ провожали и у школ встречали своих пусть даже и пятиклашек… И тут же рядом работала бытовая норма: ты не забыл, сынок, положить «Географию»? - сегодня пятница, сегодня «География»; и в портфельчик по соседству с книжками подкладывались две-три дешёвенькие сушки или яблочко, на перекус...
С таким портфельчиком проходило поколение до начала 2000-х в школу, которую постоянно лихорадило реформами. Казалось, каждый новый пакет реформ реформировал уже не школу, а предыдущие реформы. Учителя с советским образованием, не имея времени качественно переварить смену идеологий и методику преподавания, наскоро перелицовывались и кормили учеников сырым борщом новопоставленных «знаний». А подростки умны и чувствительны — видели, что их пытались учить тому, чего не знают толком сами. И варили свои борщи-теории. То есть своё видение мира. Большой мир — мир взрослых — сообщал им о себе только одно: я — не стабилен, я — чертовски не стабилен, весь, всегда. Растущие на метаморфозах как на дрожжах, детки 90-х вынашивали (и потом забирали во взрослую жизнь) одну главную идею: не надо, не надо зависеть от такого мира. Который дёргает, печалит, спаивает, укладывает в больницы с инфарктами и инсультами их пап и мам. Держит родителей в проблемах, как в клетке. Им не нужен такой мир.
Но они не будут сносить его экскаватором - «до основанья, а затем». И вовсе не потому, что не способны к революции, а лишь потому только, что сносить старый мир — трудозатратно. Пока ты тратишь энергию на снос старого, велик шанс, что новый мир построит за тебя кто-нибудь другой… Так, возросшие до юношей малыши стали строить сразу, игнорируя данную им реальность, свой новый мир — индивидуальный. Всегда стабильный, родной, надёжный — мир личных интересов: музыки, книг, кино, хобби, спорта и любви. Связанный с Большим миром ровно столько, сколько этого не избежать. Например, чтобы кушать — нужны деньги. Или: война — где-то всегда есть. Или: чтобы поехать в Питер (а позднее в Рим, Барселону, Париж, Вену...), надо купить билет, и вообще надо, чтобы поезда ездили в принципе, а самолёты летали... Как грибы неожиданно, появились новые тридцатилетние люди — люди в позитивных отношениях с всегда несовершенной жизнью. При условии, конечно, что она — жизнь — не трогает их мир личный. Мама, папа, начальник, политики, африканцы — пусть все будут. Но попробуйте вытащить нас из своего пространства и попытайтесь заставить жить внутри вашей клетки — мы тут же вспыхнем на вас психозом своей неприкосновенности. Но, впрочем, и быстро погаснем, потому что вы никогда не сможете вытащить нас оттуда по-настоящему. Мы будто щупальцами контактируем с вашим разваленно-перестроенным мирозданием, но не дай бог коснуться его всем телом, где сидит душа. И тело и душа наши не для того предназначены. Мы будем соприкасаться душами только с тем, что нам нравится.
И смотрят выросшие в нестабильности стабильные дети на своих вечно беспокоящихся пап и мам будто капельку свысока: мы вас любим, мы вас очень любим, но вы ничего не понимаете в жизни; или не понимаете главного. Вы как несовершенные, надломанные на закате лет, Дон-Кихоты боритесь с Большим миром по навязанным им же правилам, стараясь улучшить таким способом жизнь собственную. А надо просто — улучшить жизнь собственную. Вы варите и варите в себе окружающие вас несовершенства, переживая это. Тогда как надо варить совершенство вашего личного мира, переживая именно Это. И именно Это — свобода и независимость, а не свобода выйти на площадь и драть глотку на митинге, или отдать свой голос в бюллетени, большинство фамилий в котором вы не знаете.
. . .
Вот такие наши с вами тридцатилетние дети, дорогие мамы-бабушки. И позитивными и уравновешенными этих детей сделало время и они сами. Постойте, постойте, не надо ругаться, родительскую роль никто не отменял, всё в силе: и забота о детях (о, ещё какая! для реалий-то 90-х), и прямое воспитание («спасибо», «пожалуйста...»), и человечность (доброта, совесть и красота редко сообщаются человеку помимо любви мамы). Но база их поколенческой устаканенности — это перестановка приоритетов, с общинных на личные. И сделали они это сами.
Но и это ещё не вся особенность поколения детей конца 80-х годов рождения, тридцатилетних ныне пап и мам. Нарождающийся инфо-техно-мир — мир карманных компьютеров и сети — они осваивали сами, уже психологически сформировавшимися личностями. Вперёд своих родителей, которые на тот момент были «ой, я в этом ничего не понимаю, сынок». (Это теперь бабулькой со смартфоном никого не удивишь.) С готовой системой ценностей в собственной голове они получили сферу соцсетей для обмена этими ценностями: множились группы по интересам; взрослые дети чатились, закономерно эйфоря по поводу новых способов общения, но на старые привычные темы. Всё, чем уже была полна душа, можно было запросто вылить на незнакомый ник, за которым стоял человек, свихнутый на той же теме, что и ты. В сети найти единомышленников стало проще... К эйфории соцсетей, которые поначалу действительно были просто технологизированным общением, постепенно подключилось и старшее поколение. Разыскивая в сети родственников и одноклассников, с которыми давно потеряли связь обычную — почтовую и телефонную. И всё бы было хорошо, но высокие скорости работы сети влияют и на скорость её внутреннего развития. Сеть уже не большое всеобщее поле, где собираются равные для «встреч». Теперь это точки концентрации подписчиков. Через каналы непрофессионалов формируются стереотипы — поведения, внешнего вида, ценностей...
И если поколение детей ныне пожилых мам могло «сопротивляться» новым сетевым волнам (опираясь на свой психомир, не срощенный с виртуальным), то для сегодняшних ютубных малышей быстро меняющиеся ценности сети — это внутренние компоненты их картины мира. Сетевой техноглобус для них обычная стихия, такая же родная, как глобус физический: травка, птички, интернет… И адаптируют их в их естественной среде другие, отличные от них, родители — лет тридцати-сорока, «неютубные» по своей сущности и происхождению. Хорошо знакомые с компом и инетом, но не имеющие опыта детского контакта с сетью. Такого опыта на 2019 год ещё нет практически. Те сетевые дети, что успели вырасти на сегодня, ещё не успели переварить такой контакт в опыт. (Где-то примерно тут появляются опытные бабушки из ХХ века, которые точно знают: как надо воспитывать.) ...Эти дети 90х — нынешние родители — сами на ходу адаптируются к изменившемуся миру — вторично проживают детство вместе со своими крохами, новейшее технологичное детство. Вырабатывают, как могут, правила навигации по жизни сетевого малыша — правила, никогда ранее исторически не существовавшие. Умудряются направлять своих детей в их естественной среде, которая для самих родителей является приобретённой. Бьются. Бьются за то, чтобы их «новые» малютки не стали бесчувственными андроидами, свихнутыми игроманами или безмозглыми фолловерами. Стараются сохранить в них старую, как миф, человечность в новом, как идея квантовой запутанности, мироздании.
Этот сложный воспитательный процесс, которым, даже не задумываясь, повально занимаются сейчас все родители, чем-то напоминает легендарную историю с Миклухо-Маклаем. Который, возвратясь с Новой Гвинеи, единственный в России кто знал папуасский язык бонгу, научил этому языку своего аттестатора. Чтобы тот смог аттестовать самого Маклая как специалиста по языку бонгу… «Новые» родители учатся воспитывать своих «новых» детей прежде всего у самих детей. А не используя старый добрый опыт своих родителей. Они реагируют на любые изменения в детском поведении, и стараются держать ситуацию на уровне нормы (кстати, размытой). «Аттестуя» детишек в их «языке бонгу».
. . .
Мало того, что «старый опыт на бегу» не вирус — не передаётся в автобусе, так ещё при таких вот прицепках к «неправильным» матерям масло в огонь подливает подмена реальности искажённым представлением о ней. Заходим ежедневно в «ленту», и что видим? Куча вполне правдивых «кошмариков» (со ссылкой на СК РФ) об убийствах и смертях детей (в т.ч. по вине родителей), насилии над ними, детских суицидах, детях-потеряшках, происшествиях в детсадах и школах: наши дети в опасности! И тут же другой полюс: «избалованные» или «запущенные» дети (опять же по вине родителей, которые ими «не занимаются») хамят, грубят старшим, избивают одноклассников и даже убивают — и как следствие, судебные дела против подростков или против «бедных» учителей, превысивших свои полномочия по отношению к таким вот «выродкам»… Сколько подобных уголовных дел случилось на ваших глазах, а не было вами вычитано? Правильно, и на моих нисколько. Сколько в классе вашего внука «отпетых хулиганов», которые вечно всех задирают? Неужели пятнадцать или десять? Правильно, один-два. То есть ровно столько, сколько и в добром старом советском классе. Это не значит, что «детской уголовки» нет, или что её процент в общем числе происшествий, возможно, сколько-то не вырос... Это значит, что процент происшествий (особенно с детьми, посты о которых собирают больше всего просмотров, - а просмотры дают денежку владельцу канала) ...это значит, что процент «кошмариков» среди новостей ленты зашкаливает, тогда как процент происшествий в реальном быту — не велик. Даже пусть и сколько-то возросший, он всё равно ничтожно мал — на подавляющую массу простых, обыденных, непреступных, ничего не уничтожающих случаев. Реальность, созданную постами и комментариями, читатель переносит на бытовую реальность. Где и участившиеся несчастные случаи — редки, а родители — просто родители, а не истязатели или злостные попустители. Накладка не соответствующих друг другу процентов создаёт эффект массового психоза. Осведомлённость — вот бич времени, который люди ещё не переварили. Обратный полюс беды незнания.
Частные случаи на улице или за соседской стеной воспринимаются через призму «бдительности», отработанной на кошмарящих новостях: а не надо ли вмешаться? Ребёнок орёт как резаный — вдруг, там его убивают? Ребёнок «не управляемый», истерит, дерётся со сверстниками — значит, родители им «не занимаются». А контекст никто не учитывает. Наблюдаемый воочию частный случай вырван из цепи текущих событий «до и после», как кликнутый пост. Ум быстро выработал листательную привычку на бесконечных интернет-свитках, где пестрят зазывалки с яркими фото, заголовками и «интригующими» описаниями — кликни меня! И люди, как вырванные новости, листают уже картинки жизни. Контекстом реального частного случая выступает виртуальная лента, сказывающаяся на сознании. Именно она «рулит» теперь и ТВ программами: всё, что набирает доброе число просмотров и лайков, тут же попадает в телевизор. Так, во всемирную сеть и массовый психоз попадают даже те, кто в гаджетах не сидит и их не имеет. Таково ныне «общественное мнение». Мнение на разнице между скученной в ленты, запостченной правдивой «чернухой» и массой нормальных будничных отправлений.
Подавляющая часть родителей не убивает, не калечит своих детей, не ломает им психику и не попустительствует «плохому» их поведению. Они просто не идеальны, как и прочие люди на свете. И вмешиваться походя (т. е. на ходу и без права) в воспитание чужого ребёнка, не учитывая контекста, можно только в двух случаях: когда ребёнка откровенно бьют (не шлёпают, а именно бьют), и когда ты хочешь и можешь помочь маме-папе (например, отвлечь ребёнка от истерики). А от поверхностных, скользящих указаний: «Вы неправильно воспитываете ребёнка» - толк, безусловно, будет, но исключительно отрицательный. Вас, скорее всего, пошлют. И если при этом вас будет греть сознание выполненного долга и собственной правоты, Сферу Общения это никак не улучшит.
* * *
Конечно, не таковы были мысли этой старшей соседки по сиденью, так и не вступившей в автобусный диспут ни на чьей стороне. Но таковы были её примерные чувства. Наверняка, эти её сверстницы-воспитательницы не видели в этой мамочке «дочь». Она была для них показательным примером либо невестки (конечно, не знающей, как надо воспитывать), либо у них ещё не было внуков или они приносили им сладости по воскресеньям, гостя часочек… возможно, контакт с собственной взрослой дочерью был нарушен... А может, и нет. Может, у всех участвующих сторон было просто плохое настроение, и это совпало в одной точке.
Старшая мама-бабушка-соседка-по-сиденью ещё раз мельком взглянула на свою попутчицу с девочкой и отвернулась, будто застыдившись незаконного взгляда на чужого человека, который право на него смотреть не давал. В какой-то степени она даже жалела теперь эту, уже замолчавшую и надувшуюся в своей обиде, молодую маму, сидевшую рядом. Скорее всего, она нормальная мать — налаженный контакт с дочкой налицо. Вот только грубить, милая, окружающим не надо, плохой пример для девочки в любом случае… «А ведь, ни дать ни взять — моя Анютка, когда надуется. Точно такая же, с рассерженной, обиженной на весь мир моськой. Часами, днями может быть спокойным удавом, а потом как отреагирует! — будто не яичница подгорела, а Помпеи рухнули! Поколение у них что ли такое? Или жизнь такая?..»
- Да, мам, - молодая мама откуда из-под девочки вытащила зазвеневшую трубку, - ...да я не могу, я потом тебе перезвоню…
Но в трубке, вероятно, продолжали настаивать на каком-то вопросе, и она быстренько отрапортовала:
- …та нормально сдал… 17 баллов из 18-ти. Варежки с детьми перепутал, неправильно сосчитал… я... я перезвоню тебе. - И отключила вызов.
- Давай, моё золото, выходим, - она стала подниматься и выводить дочку в проход. Они пробрались между рядами тесно встроенных друг к другу сидений к единственному выходу возле водителя.
- Вам на Энергетиков? - отозвался тот ненужным больше участием. Вроде как восстанавливал нарушенный порядок.
- Да. - Протянула женщина ему голубую бумажную полтину.
- Двадцать пять сдачи, - вернул водитель монетками, опять же с лишними сопровождающими словами.
Открылась дверь, и мама с дочкой вышли. Крошка — нарушительница порядка, — спускаясь со ступенек автобуса, опиралась на мамину руку. Выйдя, парочка тут же перед автобусом перешла по переходу на другую сторону улицы, и левый ряд пассажиров, включая молчавшую старшую соседку по сидению, видел теперь маму с дочкой в свободном от общества пространстве. (Та же женщина, что горячо спорила, но ни разу не посмотрела на ту, с кем спорила, и сейчас продолжала смотреть вперёд, так и не двинув шеей в сторону оппонентки...) Дул ветер, и мама поправила на дочке шапку — усадила пониже, чтобы хорошо прикрыть уши. После они, спинами к покинутой маршрутке как к медленно отчаливающему катерочку, двинулись по тротуару, как поплыли. С «палубы катерочка» казалось, что плывёт именно берег с его прохожими... Бывшая теперь их автососедка — взрослая, не участвовавшая в споре, чья-то мама и бабушка — проводила их легальным взглядом сквозь окно, ничем больше не смущаясь. Микроавтобус городского сообщения с маршрутом под номером «1» преодолел пробку и набрал нормальную скорость.