Так вот, первым слово взял Богослов Феодор Олегович. Но так как он был на самом деле не Богослов (хотя в притче и позднейших сказаниях его так и называют), а, так, маленький богословчик, иждивенец, то и звали его не Феодор Олегович, а сокращенно – Фро да О, или просто – Фродо. Богослов – худощавый и подтянутый – был одет в удобный твитовый костюм в котором походил сразу немного на всех немецких богословов двадцатого века. Как в старой детской песенке, в которой поется: «Мой щенок похож немного на бульдога и на дога, на собаку-водолаза и на всех овчарок сразу». Вот такой он был богослов, не породистый. И хоть медаль у него была, как у собаки – золотая такая, все же не настоящий, не породистый богослов был. У него были большие, то внимательные, то немного рассеянные глаза.
Фродо: Друзья-братья, Олеговичи! Последние несколько лет мы много трудились – и вместе, и порознь. И хотя много спорили, прибегали к диалектике, мы стремились услышать друг друга, помочь друг другу в решении наших задач. И в результате этого коллективного труда мы смогли немало достичь. Каждый из вас был главным в решении стоящих перед нами вопросов, каждый получил свои ключевые, поворотные озарения, без которых не состоялась бы наша находка.
Фродо: (продолжает) Разгадка тайны – тяжелая ноша. А теперь, когда в наших руках оказался ключ к разгадке великой тайны истории человечества, так сказать ДНК его настоящего, прошлого и будущего, мы должны решить – что нам теперь со всем этим делать? Какие будут мнения?
Первым поднял руку хоббит Пастор. Конечно же, он не был настоящим, большим пастором, или священником, какими являются настоящие, большие люди, каких вы знаете – в дорогих костюмах, или длинных красивых как новогодняя елка одеждах. Он был очень маленький пастор, и церковь его была очень-очень маленькой. Да и вообще – весь мир моих друзей хоббитов был маленький.
Пастор был лучшим другом и помощником Богослова. Конечно, можно было сказать, что это Богослов был помощником Пастора, и Фродо так об этом и говорил. Ведь, в конце концов, Богослов жил на иждивении у Пастора. Но Пастор знал, что Богослов все-таки меж них – старший. И потому называл его почтительно, хотя и дружески, буднично – господин Фродо.
Пастор-хоббит был одет в несколько потертый черный костюм, белую рубашку с расслабленным (и уже не очень чистым) воротничком, и красный галстук, подаренный ему тридцать лет назад, при выпуске из Семинарии. Видимо, он был только-только с какого-то церковного события. Звали бы его у людей, кажется, Симеон Олегович, но у хоббитов его звали просто – Сэм, или пастор Сэм. Пастор Сэм был телом и лицом полнее Богослова, и по виду сильнее его. Лицо его, кругловатое, было более простодушно, чем вытянутое лицо Богослова. Говорил Сэм с большим энтузиазмом – почти с жаром. С лица его при этом не сходило радостное выражение.
Пастор Сэм: То, что мы с вами открыли, друзья – это ниточка, которая может привести к великому духовному возрождению: сначала в нашем хоббитоне, потом и во всем мире. Вы заметили, что люди, большие серьезные люди, почти никогда не говорят о Боге? Это не значит, однако, что они о Нем не думают, что не верят. Так уж вышло, в силу многих факторов. Так вот, ухватившись за ниточку колена Ефремову, и увидев великий Божий план, очарованный им, польщенный своей нежданной-негаданной, но радостной причастностью к этому плану, человек непременно начнет тянуть эту ниточку. И будет тянуть ее, пока не придет к Богу – ведь к Нему лишь она ведет. И не просто один, в ночи, как Никодим, придет он, большой человек, но и вместе с другими, впервые, может быть, по настоящему признавшись себе и другим в своей вере в Бога придет. Я верю, что наше открытие – это путь к сердцу славянских народов.
Фродо: И что ты предлагаешь с нашим открытием делать, Пастор Сэм?
Пастор Сэм (смущенно и растерянно): Если честно, не знаю, господин Фродо. Тяжела мне эта ноша…