Мне он всегда казался глубоким лириком, романтического склада философом. Но как любое глубокое явление литературы, культуры, науки, оказался не тем, кем я его всегда считала. Многочисленные публикации, появившиеся, когда Науму Коржавину было уже тридцать шесть, показывали лишь «надводную» часть этого гигантского человека-айсберга. На деле было и политическое преследование, и напряженное ожидание ареста, и тюрьма со всеми ужасами сталинского мрака, и ссылка, и негласный запрет на публикацию, и собственноручное уничтожение написанного, и, в конечном итоге, эмиграция. А затем признание, частые приезды на родину, публикации стихов и эссэ, выступления по телевидению, полные залы, поднимающиеся с аплодисментами – ему, чрезвычайно этим смущенному, и съемки для телеканала «Культура». Поэтому в камерном пространстве клуба «Славич», где собрались те, кто его не просто знает и помнит с опальной молодости, кто вдыхал дым сжигаемых им поэм, и кто отдает должное феномену Коржавина сейчас, поэт и
Мне он всегда казался глубоким лириком, романтического склада философом. Но как любое глубокое явление литературы, культуры, науки, оказался не тем, кем я его всегда считала.
Многочисленные публикации, появившиеся, когда Науму Коржавину было уже тридцать шесть, показывали лишь «надводную» часть этого гигантского человека-айсберга.
На деле было и политическое преследование, и напряженное ожидание ареста, и тюрьма со всеми ужасами сталинского мрака, и ссылка, и негласный запрет на публикацию, и собственноручное уничтожение написанного, и, в конечном итоге, эмиграция. А затем признание, частые приезды на родину, публикации стихов и эссэ, выступления по телевидению, полные залы, поднимающиеся с аплодисментами – ему, чрезвычайно этим смущенному, и съемки для телеканала «Культура».
Поэтому в камерном пространстве клуба «Славич», где собрались те, кто его не просто знает и помнит с опальной молодости, кто вдыхал дым сжигаемых им поэм, и кто отдает должное феномену Коржавина сейчас, поэт и философ был представлен не столько лириком и романтиком.
Политический подтекст его поэзии, да и жизни в целом, яркое противостояние власть предержащим, открытый протест против лжи, декларируемой из всех рупоров социализма. Разве мог он избежать репрессий со стороны правящего строя? Любого!..
Ушедший в иные миры чуть больше года назад, он оставил миру огромное творческое наследие, полное иронии и правды.
Пространство центра «Славич» по-новому зазвучало благодаря организационным усилиям Григория Симакова – спасибо за приглашение, Гриша! – и собрало нестандартно мыслящих граждан разных возрастов. И дай Бог не в последний раз!
