Не знаю почему, припомнилась мне смуглая брюнетка; казалось бы, истории у них совершенно разные: она убила ребенка и убила себя, этот же «удружил» каменщикам и подсобникам, подсунув бригадиру раскаленный кирпич; но оба они на миг замерли, как бы превратившись в изваяния, и это их сближает.
Правда, смуглянка замерла и превратилась в изваяние на высокой стене, над городом, а смоловар застыл как изваяние на голой земле, возле бочки с жидкой смолой; правда, она замерла, гордо, нечеловечески выпрямившись, а он — смиренно полуопустившись на колени; правда, она не сошла со стены, не отступила, а он поднялся на ноги и побрел мешать свою смолу, но и то и другое было несчастьем — и ее гордость, и его смирение.
Когда мы напоследок еще раз обернулись и посмотрели на виноватого, он уже стоял возле своей бочки и помешивал черной палкой горячую, расплавленную смолу.
На пути к баку с холодной водой — а мы словно в райские кущи рвались к холодной воде — нас перехватили какие-то красиво одетые люди с блокнотами; они улыбались ребятам и кричали:
— «Поздравляем, поздравляем!»
А потом стали дергать их за рукава грязных рубах, похлопывать по спинам и спрашивать, как им удалось побить рекорд; и сказали, что хотят написать об этом в газете.
Ребята стремились к холодной воде, потому что губы у всех пересохли и тело стало липким от грязи и пота, но люди с блокнотами загораживали им дорогу и к воде не подпускали. Больше других досталось бригадиру; пооткрывав блокноты, газетчики ходили вокруг него хороводом с одним и тем же вопросом:
— «Как бригада сумела побить рекорд?»
Он рассказывал, как мы побили рекорд, но им все было мало, им хотелось узнать про каждый сантиметр того пути, который мы проделали, чтобы перекрыть рекорд варшавян; они не понимали, как некстати попались на дороге бригаде, когда бригадир и ребята собрались умыться холодной водой.
Нам тогда ничего не было нужно — ни поздравления, ни заметки в газете, ни ордена,— мы мечтали только о холодной воде... Но некрасиво бы получилось, если б мы крикнули этим журналистам:
— «Проваливайте, мы умыться хотим!»
Приходилось что-то говорить, и вот бригадир и другие ребята — каменщики и подсобники — рассказывали, что побили рекорд варшавян потому, что правильно подобрали и с толком расставили людей и впервые применили новый метод кладки.
Стояли и отвечали на вопросы, как ни манила их холодная вода: шустрые и довольные журналисты, как нарочно, перехватили бригаду возле уложенных штабелями кирпичей за углом дома — в двух шагах от бака с водой; стояли и рассказывали, хоть и было им тяжко, потому что огромный жестяной бак с водой мозолил глаза и каждому уже мерещилось умывание.
Но люди с блокнотами закидали их новыми вопросами:
— «А как именно были подобраны и расставлены люди и чем именно отличается новый метод кладки кирпичей от старого?»
Побит рекорд
Журналисты услышали от ребят правду, но, я бы сказал, правду приукрашенную, рассчитанную на посторонний глаз, ибо в той нашей работе были две правды, одна показная, для других, а вторая — для нас.
Правда для нас была такая: мы обливались потом, провоняли от пота, нам хотелось помочиться, но мы крепились, чтобы не потерять ни минуты, на руках и в паху появились ссадины и потертости, горевшие от малейшего прикосновения штанин и рукавов рубах, мы были злы на матерей и отцов, на своих девушек, которые нам все дозволяли, па луга и поля, потому что мысли обо всем этом лезли в голову и приходилось их гнать, подчас с трудом, но так нужно было, чтобы не раскиснуть, не задуматься, не размечтаться: зазеваешься — не видать тебе рекорда.
Вот какая была наша правда.
Правда для других и правда для нас: обе были настоящие, но наша — самая что ни на есть настоящая.
Наконец бригада отделалась от назойливых людей с блокнотами и ребята кинулись умываться, и в тот день главной стала минута, когда можно было зачерпнуть горстями холодную воду и плеснуть.
