- Давай! - Женька подталкивает Митю.
- Давай! - кричит снизу Ленка.
И Митя срывается с обреза сарайной крыши, и белая волна снега
накрывает его… Он барахтается, выгребает…
- Здоровско!
Прыгают Женька и Вовка. Света не прыгает…
Мальчишки вытряхают снег из валенок и рукавиц. Митя перевязывает на
затылок завязки своей драной кроличьей ушанки.
Девочки хихикают, что-то говорят одна другой на ушко, тычась в круглые пуховые шапки… И уходят домой.
- За дорогой хоккей! - это Витька прибежал.
И мальчишки бегут – кто домой, кто в сарайки за клюшками…
В сарайке сумрачно, остро пахнет дровами… Мите хочется пить, он приоткрывает крышку бачка, снимает камень с дощечки-загнёты, ковшиком проминает ледяную корку, черпает рассол и пьёт – обжигающе кислый, холодный…
В приоткрытую дверь проникает белый уличный свет – в нём поленница дров у одной стены от земли до крыши, на другой стене подвешен велосипед, под ним, рядами, стоят бутылки – зелёные и белые.
«Если утром ты встревожен,
Если что-то манит в даль
Начинай, без промедленья,
Операцию хрусталь!» - вспомнил Митя присказку отца. Отец
далеко, «хрусталь» сдавать некому…
Митя хватает свою клюшку с перемотанным чёрной изолентой «пером», закрывает сарайку и бежит во двор через дорогу, где пацаны вчера залили хоккейную площадку.
Тут уже назначили двух «маток», которые набирают себе команды. Митю, как обычно, взял Дюша Раков.
И начался хоккей!
Валенки скользят по льду не хуже коньков… Митя на воротах. Он принимает на себя шайбу. Пальтушка смягчает удар, но всё-таки больно, и Митя терпит…
- Молоток! - хвалит Дюша Раков.
А вот Раков столкнулся у снегового бортика с чужим игроком (Митя не знает этого парня) – замелькали кулаки. Но их останавливает, раздвинув руки, Саня Морозов:
- Всё-всё, замирили!..
Когда закончили игру, счёт был двузначный…
Митя убрал клюшку в сарайку. Мама позвала от подъезда, и он подбежал к ней. Она уже поставила на санки ванну, а в неё корзину с ещё дымящимся бельём. Митя подхватил вёдра.
Скрипит под ногами и полозьями снег.
Колонка – синий чугунный столбик с носиком и рычагом – обледенела, но подход к ней посыпан песком.
Ванну мама поставила у канавы, тут уже полощет тётя Люба, а её Витька таскает воду…
И Митя таскает в очередь с Витькой, а их мамы полощут, о чём-то говорят, сливают воду в канаву…
Мама почему-то снимает резиновые перчатки и матерчатые под ними и полощет голыми руками – руки красные, с узловатыми суставами…
Опережая Витьку, Митя бежит к колонке, но слышит: «…Пьёт и пьёт, а пусть хоть совсем упьётся…»
Думал, что это мама говорит, оглянулся, нет – тётя Люба…
Они возвращаются к дому. Белизна снега и дня синеет…
- За дровами сходи, - просит мать, прихватывая корзину. И пока она заносит в дом корзину, потом ванну и вёдра, Митя набирает охапку дров, привычно, обхватив дрова и подпирая ещё снизу коленом, замыкает замок, идёт к дому, хлопает дверью подъезда, по широким ступеням поднимается на второй этаж, слышит, как мама уже ходит на чердаке, развешивает бельё…
Митя бухнул дрова у печи, скинул рукавицы, ушанку, заледенелое по низу пальто, задубевшие валенки…
… В печке потрескивают дрова, комната наполняется теплом и вкусным запахом кухни.
Митя стоит у окна, смотрит, как тают и стекают по стеклу белые ледяные перья… Как уходит навсегда белый, белый день…