Ом-таре-тутаре-туре-соха… Ом-таре-тутаре-туре-соха… Странная абракадабра крутилась в мозгу – навязчиво, но не раздражающе. Лин с удивлением прислушался к себе: Ом-таре-тутаре-туре-соха… Что бы это могло быть? Что-то смутно знакомое, откуда-то известное… и в то же время совершенно непонятное. Странно. Давно с ним ничего такого не случалось. А оно и закономерно – озарения, спонтанные мысли и, что уж совсем маловероятно – творческие идеи, - это вовсе не тот ментальный багаж, который должен быть у образцового воина Китайской Освободительной Армии. Вообще, за последний год, в голове Лина мало что появилось «изнутри» - откуда обычно приходят мысли. Все больше – извне: марши, песни, пропаганда, и приказы, приказы, приказы…
Вот ведь – тоже оборотец: «откуда обычно приходят мысли»… Это же надо! Лин продолжал удивляться себе. То тарабарщина на не пойми каком языке (и на языке ли вообще?), то философская загогулина какая-то… Явно дело в высокой температуре.
То, что температура поднялась, Лин чувствовал уже несколько часов. Неприятно гудела голова, ощущения на коже обострились, а в носоглотке будто разгорался маленький костерок – жжение нарастало. Жарко. Под слоями одежды по спине пробежала струйка пота… Жарко… Обмундирование казалось потяжелевшим вдвое – снять бы сейчас все это: автомат, бушлат, куртку, налезающую на глаза шапку – Лину сама эта мысль показалась облегчающей, - подставить разгоряченное тело свежему ветру, охладиться…
Колючий гималайский ветер, порывом ударивший Лину в лицо, и невесть как проникший тонким щупальцем за плотно застегнутый ворот, вернул в реальность: и пары минут в голом, да еще и взмокшем виде здесь достаточно, чтобы слечь с воспалением легких. Фантазия Лина услужливо развернула череду возможных последующих событий: долгий, изнурительный кашель до крови, - может быть дня через три, командир соизволит обратить свое внимание на солдата, который уже даже перестал жаловаться на болезнь, а просто не может удержаться на ногах в строю на утренней поверке. Лина отправят за сто пятьдесят километров отсюда, в Лхасу, в госпиталь – причем, наверняка, грузовик, который повезет его, не поедет по прямой дороге, а будет петлять между спрятанными в горах военными базами, чтобы забрать таких же как Лин – «бесполезных» солдат. В Лхасе его поднимут на ноги «лошадиными» порциями антибиотиков и витаминами, и вернут назад, к месту службы. Какое-никакое – а развлечение: можно будет хоть посмотреть через зарешеченное окно палаты на живой город, на людей одетых во что-то еще, помимо уныло-зеленой военной формы…
Но потом… Потом, командир будет долго ругать Лина за беспечность, за отсутствие бдительности, за то, что он, боец, своей простудой подрывает боеспособность всей части, небрежно относится к огромным средствам, которые в него вложил весь китайский народ, чтобы сделать из него сильного, закаленного солдата…
Нет уж. Запускать болезнь и балансировать между жизнью и смертью, только чтобы съездить в Лхасу «развеяться», Лину не улыбалось. Он поправил воротник, и втянул голову в плечи. Так теплей. Или жарче? Уже неважно. Главное – Лину становилось все хуже и хуже. Это уже не шутки. Хотелось присесть на камень, но нельзя – не положено. Лин в карауле, а значит должен ходить взад-вперед по участку между столбами забора. Сто восемь шагов туда, сто восемь шагов сюда. В мозгу в такт звучало, как марш: Ом-таре-тутаре-туре-соха…
Ветер опять пролез за воротник. Лин поежился, чувствуя, как по телу пробегают холодные мурашки. Ну точно – простуда однозначно из-за этого вездесущего ветра. Да еще и влажность… Пост Лина находился на отвесной скале, под которой текла река. Русло было завалено камнями, поэтому река все время бурлила, шумя и пенясь. Иногда, ветер, прихотливо изворачиваясь, даже доносил до Лина мельчайшую водяную пыль.
Справа и слева от Лина – такие же как он солдаты, охраняющие такой же как у него участок забора. Так же ходят туда-сюда. Разговоры запрещены. Встречаться глазами не хочется – весь арсенал безмолвных выражений лица исчерпан давно. Все друг другу надоели. Единственное развлечение – встать ненадолго и обозреть окрестности в бинокль. Да и то веселье – кругом горы, горы, скучная каменистая пустыня, крошечным ярким пятнышком, на которой, во-он там, белеется здание древнего буддийского монастыря. Иногда видно как монахи, укутанные в длинные красные одежды, занимаются делами – подметают, таскают воду, крутят свои барабаны, изредка, те что помоложе, шутливо дерутся, бегают друг за другом. Но чаще не видно никого – сидят, наверное, внутри, и молятся, молятся… Кто-то говорил Лину, что дисциплина в монастыре еще похлеще армейской. Может и так…
В бинокль долго смотреть тоже нельзя – не положено по инструкции. Враг может подползти и обезоружить солдата. Но Лин сейчас был готов пойти на небольшое нарушение – только чтобы отвлечься от все ухудшающегося состояния. Он поднес к глазам бинокль и направил двадцатикратно усиленный взгляд на здание монастыря. Возле здания не было видно никого. Только ветер резвился, трепля разноцветные флажки, развешанные на веревках возле каких-то религиозных сооружений. Флажки покорно слушались своего невидимого командира: то пускались в неистовый пляс, то словно по команде «вольно», обмякали ненадолго, чтобы вновь резко встрепенуться и с готовностью выполнять противоречивые приказы ветра.
Ветер. Он тут везде и всегда. Его называют Хозяином Тибета. Лин никогда не видел столько ветра. Ветер – головная боль военных, потому что из-за него все время слабнут канаты антенных растяжек, а солдаты, - как Лин, - простужаются, находясь в карауле. А монахам ветер, вроде бы как союзник. Он треплет их флажки вовсе не просто так – на кусочках ткани напечатаны священные тексты, и каждое движение флажка считается как бы вознесенной молитвой. Лин знал это из рассказов деда – закоренелого буддиста, умудрившегося без потерь пронести свою веру сквозь все политические перипетии, возникавшие в стране, и что, самое трудное – через презрительное отношение к буддизму собственной дочери – мамы Лина. Мать и отец – убежденные коммунисты, и деду порой приходилось нелегко, когда они вдвоем начинали его «прорабатывать», откровенно унижая. Дед только усмехался, мудро глядя на своих «идейных» детей, а Лину хотелось его пожалеть, и встать на его сторону, - но просто из сочувствия, а не из-за того, что он разделял взгляды деда. Лин особо ничего не понимал ни в объяснениях отца с матерью, ни в дедовских обрядах. Просто он очень любил своего седого, сморщенного как древесный гриб, веселого сказочника. Коммунистической пропаганды Лину хватало везде – и в школе и дома, а дед нечасто, но как-то очень вовремя рассказывал всякие удивительные небылицы – про мудрого принца из рода Шакьев, про таинственную девушку, которая помогает путникам в пустыне, про волшебника, который жил в пещере, двигал камни взглядом и писал стихи… В комнате у деда висели шелковые картины, которые можно было разглядывать очень долго: там были и облака, и горы, и белые слоны, и пляшущие скелеты, цветы, деревья, красивые люди, страшные многоголовые чудища… А на стенах в комнате родителей висели только портреты Мао. Под его надменным взглядом, маленький Лин привык засыпать каждый вечер, и просыпаясь по утрам в первую очередь встречался глазами с ним же. Нет, он его не не любил, но и особой приязни не испытывал. Просто привык. Есть мама, есть папа, есть Мао. А, вот, дедушки больше нет… Дед умер, когда Лину едва исполнилось десять. Правда, для мальчика это не было неожиданностью – дедушка предупредил о своей смерти, явившись Лину во сне. Да, дед умел сниться! Впервые Лин это понял, когда после того, как увидел сон, в котором они с дедом играли: дед подбрасывал Лина высоко вверх, очень высоко, выше крыши дома, выше деревьев, выше облаков… Подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил. Лин был счастлив. Но вдруг дед исчез из сна, и Лин с ужасом понял, что камнем летит к земле… От страха он проснулся весь вспотевший… А утром, за завтраком, дед хитро прищурившись, шепнул Лину на ухо:
- Ну что, не сильно ушибся?
Лин довольно быстро привык к чуду, как это умеют маленькие дети. С тех пор он всегда был рад видеть деда во сне. А однажды, дедушка приснившись Лину, стал с ним прощаться. Лин во сне рыдал: «Дед! Не уходи!», но дед обнял внука теплыми руками, погладил по голове и сказал : «Так надо, Лин…» Когда, через несколько дней, дед умер, Лин воспринял это спокойно – они уже попрощались.
После смерти, дедовскую комнату очистили от шелковых картинок, убрали алтарь, поснимали отовсюду разноцветные ленты, и выбросили старую мебель. В комнату переселили жить Лина. Единственное, что напоминало о прошлом – вырезанные на стене шесть хитрых закорючек – такие буквы Лин видел в дедушкиных книгах, но что это за язык, и что означает эта надпись – не знал. Позже, отец завесил её фотографией «Мао с товарищами по партии, на рисовых плантациях», и Лин потихоньку забыл о том, что скрывается под ней.
Лин взрослел, поверх мальчишеской памяти о деде наслоилась учеба в школе, работа подмастерьем столяра, курс военной молодежи… А потом Лина отправили служить в Тибетский автономный район, на секретный объект, истинное назначение которого, ему, простому караульному солдату знать не полагалось. Зато, здесь, в Тибете, Лин несколько раз видел такие же буквы как у деда на стене – оказалось, это самая главная молитва тут. Лин узнал об этом случайно, и особого значения информации не придал – память о детской романтике поистерлась…
Новый порыв ветра вернул Лина из воспоминаний в холодную реальность. Он почувствовал как начинают слабнуть ноги. Стараясь не поддаваться накатывающей вялости, Лин заходил по своему участку охраны: сто восемь шагов туда… Ом-таре-тутаре-туре-соха… сто восемь шагов сюда… Ом-таре-тутаре-туре-соха… Ом таре-тутаре-туре-соха…
Лин понял, что если сконцентрировать все внимание на повторении этой странной, но так хорошо улегшейся на ум абракадабры, то как-то отвлекаешься от болезненного состояния. Только привычный топот собственных шагов, привычный шум реки внизу, привычный ветер и ставшее привычным Ом-таре-тутаре…
Так Лин прошел много раз по сто восемь шагов. Постепенно для него перестало существовать все, кроме шума реки, шагов, ветра и внутреннего повторения непонятных слогов. На каком-то совсем глубоком уровне сознания, Лин радовался, что научился по-новому бороться со временем и плохим состоянием. Не отпуская внимания, он удовлетворенно отметил, что его почти ничего не отвлекает здесь – нет ни разговоров, ни приказов, ни упражнений… Оказывается, выход в караул может не быть каторгой! Как жалко, что он не научился чувствовать это раньше, и мучался от скуки, вышагивая туда-сюда по полдня. Теперь ему очень нравилось в этом новом состоянии – здесь только то, чему ты позволяешь быть. Вспомнишь о высокой температуре – она и появится. Забудешь – она и пропадет.
Ничего, ничего не надо пускать в ум – только мерные шаги, шелест реки и Ом… все это сливается в единую песню, естественную как дыхание, как сердцебиение… Ни одной лишней мысли, ни одного лишнего ощущения… Блаженство.
Лин не знал сколько продлилось это волшебное ощущение – он с удовольствием не думал о времени. Вдруг, в его внутреннюю песню вошел новый звук: резкий, хриплый, но в то же время величественный и мощный – так мог бы трубить гигантский древний мамонт. Лин с неохотой отпустил свое легкое состояние – оно медленно растворилось, оставив место ноющей боли в ногах, головокружению и тяжести в носоглотке.
Звук, отвлекший Лина, возник снова. Он отбросил остатки наваждения и сконцентрировался на реальности. Солдаты справа и слева от Лина куда-то пристально смотрели в бинокли. Лин проследил их взгляды и поднес к глазам свой неожиданно потяжелевший оптический прибор. Ослабевшие руки с трудом слушались, и картинка в окулярах плясала, не позволяя Лину толком понять, на что же он смотрит. Наконец он смог разобрать, что именно привлекло внимание солдат. С горы, от монастыря медленно спускалась процессия монахов. Их было человек пятьдесят, они шли нестройной колонной и несли, украшенные лентами транспаранты, на которых было изображено что-то пестрое. Подробностей почти не было видно. Лин смог с трудом рассмотреть только простой симметричный узор, состоящий из квадратов, колесо, похожее на штурвал корабля, и каких-то рыб. Что было нарисовано на остальных полотнищах, Лин не разглядел.
Снова возник этот странный звук. Лин понял, что издают его две огромных трубы – настолько больших, что их несут по два человека – один несет узкий конец и дует в него, а второй, идет впереди, и наверное, глохнет, потому что раструб находится у него на плече. Этот звук раскатывался по долине, многократно отражаясь от скал, и становясь от этого еще сильнее. Лин подумал, что если бы горы умели разговаривать, то они говорили бы именно такими голосами. К низкому и хриплому трубному звуку примешался другой – значительно выше, но вовсе не такой возвышенный: шедшие в середине колонны монахи дунули в небольшие рожки, породив нестройное многоголосье. К нему добавился жестяной гром тарелок, и завершил аккорд синхронный удар нескольких барабанов.
Сопровождаемое этой странной музыкой, шествие потихоньку спускалось в долину. Красные одежды, желтые шапки причудливой формы, пестрые ленты, расписанные полотнища, медный блеск труб и тарелок – все это смотрелось совершенно нереальным на фоне привычной серости намозоливших глаз гор.
Лин был готов подумать, что это галлюцинация, привидевшаяся ему из-за жара, но солдаты, стоящие по всей длине забора, хором пялились в свои бинокли, доказывая, что происходящее – реальность. Он снова принялся рассматривать процессию. Лиц монахов с такого расстояния было почти не разобрать, но по походке, по движениям, Лин понял, что эти люди в красных одеждах спокойны и уверены в себе и своем деле. Они шли неспешно, даже расслаблено – Лин поймал себя на мысли, что давно не видел никого, кто бы излучал такую умиротворенность и собранность одновременно. Военные все больше с вытянутой спиной и выпученными глазами, ежесекундно ожидая окрика или приказа… А еще ему показалось…
Нет, этого не может быть. С такого расстояния невозможно услышать что поют монахи… Но, тем не менее, Лин готов был поклясться что точно знает какие слова негромко, почти себе под нос, странными хриплыми голосами бубнят монахи…
Ом-таре-тутаре-туре-соха.
Или это у Лина в голове звучит? Уже помимо его воли? Ох, эта горячка его доконает… Лин был готов махнуть рукой на все правила и устав вместе взятые – ему хотелось одного: просто прилечь. Прямо здесь, на камни. Прилечь и отдохнуть. Может быть поспать немного. И пусть потом – трибунал, тюрьма, все что угодно… Это больше невозможно выносить…
Лин, блуждающим взглядом полузакрытых глаз поискал вокруг себя место, где поменьше острых камней… Вот здесь он ляжет… И наплевать на все.
Но вдруг Лин краем глаза заметил что-то, что заставило его отложить свой демарш. Воспитанное армией сознание караульного солдата дало сигнал: посторонний в зоне охраны!
Лин сфокусировал зрение на фигуре, которая двигалась по направлению к нему. Невысокая… Худая… Девушка? Но как это? Здесь? Она шла прямо по периметру забора, мимо таких же как Лин солдат, которые ее совершенно не замечали – они глазели в свои бинокли на монахов! А девушка шла спокойно, с легкой улыбкой на лице, аккуратно переступала через большие камни, изящно изгибалась, проходя по узкой тропе и стараясь не задеть стоящих солдат. Лин поймал себя на неподобающей караульному мысли: первое что пришло в голову, это не вскинуть автомат и заорать: «Тревога!», а совсем уж непонятное: как ей не холодно в такой легкой одежде? На девушке была длинная, до колен грубая холщовая рубаха с расстегнутым воротом, на ногах – войлочные сапоги и какие-то обмотки. Лин представил что будет, когда девушку заметят: крики, стрельба в воздух, ее схватят, повалят на камни, скрутят… Она же нарушитель. Но, может она просто заблудилась? Не знает что здесь нельзя ходить? Среди местных, на Тибете много таких попадается – прутся с улыбкой прямо на автоматчиков, не соображая чем это грозит.
Лин замахал девушке, мол, уходи! Ему хотелось ее уберечь от беды. Она же явно не вражеский шпион. Просто дуреха-крестьянка неграмотная… Уходи! Уходи отсюда! – махал рукой Лин.
Но девушка, улыбаясь, продолжала целенаправленно идти к Лину. Солдаты на ее счастье не отвлекались от своих биноклей. Лин огляделся – никто не видит девушку. Только он.
Девушка дошла до Лина, встала перед ним. Улыбается, смотрит зелеными глазами. Лин удивился – чтобы у тибетки были такие изумрудные глаза?
- Тебе нельзя здесь, - прошептал Лин, внезапно осознав, что от отчего-то не хочет ее прогонять, хотя и понимает, что должен вести себя совсем иначе.
- Ты же звал меня, - звонко проговорила девушка.
- Тише! – Лин боялся что их могут услышать другие солдаты, - Я не звал, я махал чтобы ты ушла.
- Не бойся за меня, - серьезно сказала девушка. В ее голосе звучала такая уверенность, что Лин почему-то сразу успокоился. Будь что будет.
- Как ты сюда попала?
- Пришла, - девушка улыбнулась, - Тебе плохо?
- Да, продуло меня вашим тибетским ветром.
- Ветер здесь знает что делает.
Эта фраза показалась Лину странной. Как ветер может знать? Лин отметил: солдаты все также стояли с биноклями – неподвижно, как статуи.
- Тебе жарко. Сними это, - девушка не дожидаясь реакции Лина стала расстегивать его одежду.
Лин не сопротивлялся. Он даже помог ей не запутаться в ремешках бинокля и автомата, послушно нагнул голову, чтобы она стянула с него насквозь промокшее белье. Теперь Лин стоял по пояс голый, но ему совершенно не было холодно. Он чувствовал ветер, но не мерз, а напротив, с облегчением ощущал, как поток воздуха забирает лишний жар. Лину было спокойно и уютно с этой девушкой, он полностью ей доверял, хотя видел всего пару минут. Чувство отрешенности от реальности вновь нахлынуло на него, как тогда, когда он концентрировался на своих шагах и шуме реки. Теперь же не существовало ничего кроме девушки, ласкового ветра и его самого, Лина – спокойного, ничего не боящегося, уверенного.
- Что дальше? – спросил Лин.
- Тебе надо идти, - ответила девушка.
- Куда?
- Не думай об этом. Надо сделать только шаг.
Девушка подвела полуобнаженного Лина к краю скалы. Внизу, метрах в двадцати шумела река.
- Теперь все будет хорошо, - шепнула девушка, и легонько толкнула Лина в спину.
Лин прыгнул. Прыгнул сильно, чтобы отлететь подальше от скалы и не удариться о камни. Почему-то он спокойно об этом подумал. Мельком, Лин успел увидеть отдаляющийся забор, который он охранял еще несколько минут назад, и солдат, что-то кричавших, показывая на Лина. Теперь это все не имело к нему никакого отношения.
А девушки на краю скалы он не увидел.
И еще одна мысль успела возникнуть в голове Лина, когда он уже с громким плеском рухнул в ледяную воду: «а я думал, что река мелкая…»
Больше мыслей не было.
Сколько времени не было? А как узнаешь, когда находишься там, где никакого времени-то и нет. Как впрочем, и пространства…
Очнулся Лин от странного запаха. Что-то теплое и влажное находилось прямо перед его лицом. Лин открыл глаза и увидел возле своего носа грубую металлическую кружку с какой-то душистой горячей жидкостью. Чашка была так близко, что пар обжигал Лину дыхание. Лин попытался инстинктивно отстраниться, но кто-то строго сказал:
- Лежи, не шевелись. Дыши. Когда остынет – выпьешь.
Лин огляделся. Его окружал полумрак. Сам он лежал на каком-то низком топчане, укрытый шерстяным одеялом. Рядом сидел старый лысый монах в треснутых очках. Он-то и держал чашку перед носом Лина.
- Я… где? – хрипло спросил Лин.
- В безопасности, - ответил монах, - В монастыре. Тебя окоченевшего выловили из реки. Ты туда сам прыгнул, или столкнул кто?
- Сам… - Лин задумался, - Хотя… там была девушка… С зелеными глазами.
- С зелеными глазами?! – монах аж подскочил, - Ты ничего не путаешь?
- Нет, я еще сам удивился…
Монах сунул чашку в руку Лина, а сам отошел и стал делать странные движения: складывал руки возле груди, затем поднимал их над головой, падал на колени, вытягивался во весь рост на полу, затем снова вставал и повторял то же самое. При этом бормотал знакомые Лину слова:
- Ом-таре-тутаре-туре-соха!
Лин молча наблюдал за происходящим, дышал паром, как было велено. Наконец монах встал, поправил одежду, и торжественно сказал Лину:
- Видно совсем плохи были твои дела, если сама Зеленая Тара тебя спасла!
Лин не очень понял монаха, но внутренне согласился – да, дела были не очень… Он заметил на стене комнаты вертикальную картину, похожую на те, что висели у деда в комнате. На ней была изображена диковинная женщина с зеленой кожей, сидящая на огромном цветке. Вокруг нее обвивались ленты и какие-то чудесные растения, а сама она протягивала руку так, будто была готова вот-вот встать и сойти с картины. Лин вдруг понял, что есть что-то неуловимое, общее у этой сказочной богини, и той девушки, что была с ним так приветлива и добра…
- Зеленая Тара… - прошептал Лин.
ЭПИЛОГ.
…А звук у этой трубы и правда оглушительный… - думал Лин, неся на плече раструб длинного и тяжелого духового инструмента. Но, ничего, привыкнуть можно. Тем более, что для молодого монаха – это большая честь: участвовать в церемонии шествия восьми благих, да еще не просто так идти, а оказывать дельную помощь. Лин был рад происходящему. А и правда, откуда взяться печали? Теперь у него есть три драгоценности: Будда в сердце, Дхарма в уме, и Сангха – учителя и друзья вокруг.
Ветер трепал его длинные красные одежды, но Лину было тепло. Гораздо теплее, чем тем солдатам, что стоят вон на той скале, возле своего забора, и блестя биноклями смотрят на Лина.
Артем АБРАМОВ
