Тамара Васильевна увидела свет. Уже много лет каждый ее день начинается одинаково: ровно в 8 она открывает глаза и видит, что в комнату между тяжелых штор крадется свет. Сегодня он серый, тусклый, неизвестно зачем разорвавший бесконечную зимнюю ночь. Но он есть, а значит, будет еще один день жизни. Одинокой, никому не нужной – но все-таки жизни.
День Тамары Васильевны состоит из ритуалов. Выпить чай из старинной фарфоровой чашки, добавив кусочек сахара серебряными щипчиками. Накинуть на плечи старый, местами протертый почти до дыр пуховый платок. Выйти на балкон, посмотреть на тополя под балконом. Их осталось всего два – тех, что выросли вместе с ней в этом дворе. Было много, но все вырубили, превратили знакомую уютную Москву в страшное, ревущее чудовище.
В 11 – передача «Час суда». Забавно наблюдать, как интеллигенты выпускают когти и зубы, если речь идет о жилплощади. Впрочем, ничего нового: она давно знает, что все люди сволочи, все без исключения. Взять хотя бы ее племянниц. Считают ее злобной старухой, чувырлы невоспитанные. Одна-то хоть пару раз в год, но все же заглядывает проведать. Правда, сидит недолго, давит зевоту, к еде не притрагивается. Ну, эта такая же дворняжка, какой и ее мать была. А вторая – та вообще рожу воротит, даже с праздниками перестала поздравлять. А все почему? Потому что назвала дочку еврейским именем. Тамара Васильевна тогда возмутилась, сказала – не будет девке счастья, всю жизнь промается. Племянница оскорбилась, на дверь указала, а разве ж может быть правда оскорбительной? Дура, что с нее взять.
Раньше в 15 часов звонила Лидия – единственная оставшаяся в живых, да и просто оставшаяся приятельница. Иногда даже заезжал ее сын и вез Тамару Васильевну на несколько дней в Подмосковье, в большой дом Лидии. Там было хорошо, и пахло чем-то давно забытым, и люди не казались такими мерзкими. Но Лидия выжила из ума: взяла помощницей по хозяйству узбечку. И даже предложила Тамаре Васильевне сесть с ней за один стол. Нет больше у нее приятельницы, и ежедневных звонков в 15 часов тоже нет. Телефон молчит.
Время между дневным и вечерним сериалами – самое отвратительное. Соседи из квартиры сверху возвращаются домой со своим выводком. Сколько их – Тамара Васильевна точно не знает, но думает, что не меньше десятка. Иначе почему они так топочут по потолку? Переехали из деревни, топчутся по ее Москве, по ее жизни. Хоть бы ноги себе переломали.
Вечером событие – придет этот отвратительный Сергей, принесет деньги по договору ренты. Будет шарить глазами по долгожданной квартире, искать, не притаилась ли где старуха с косой. Не дождется. Тамара Васильевна расчесывает седые волосы и решает надеть украшения – пусть знает, что она жива и умирать не собирается. Серьги, браслет… Промелькнуло среди разноцветных крупных камней тоненькое, скромное серебряное колечко – и вдруг что-то ухнуло в груди слева.
Москва, 1957 год. Никакая она не Тамара Васильевна, а резвая, тоненькая Томка. «В Москве проходит Всемирный фестиваль молодежи и студентов!», «За мир и дружбу!» - несется из всех радиоприемников. И Томка тоже несется по Арбату, открыв глаза навстречу незнакомым цветным лицам, улыбкам, миру, который, оказывается, такой огромный! Столько лиц – а запомнилось только одно. Пауль, Павлик, Павлуша. Смешливый белобрысый парень из ГДР. Как же хорошо, что у Томки в школе была «пятерка» по немецкому! Можно гулять вместе всю ночь, кутаясь в ночную Москву и в то новое – страшное, тайное, но такое мучительно-сладкое! Я дождусь тебя, Павлик, не сниму твое колечко.
Она никогда не летала на самолетах. В ГДР вот один разбился, но ведь в нашей стране такого не бывает. Нет, не может быть, это ошибка. Повторите еще раз по буквам: П-А-У-Л-Ь В-Е-Б-Е-Р.
Боль, отчаяние, крик – так, кажется, пишут в книжках? Все врут, ничего этого нет. Есть только душащий стыд, липкая кровь по ногам, сонные лица врачей, будничный приговор: своих не будет, но ведь можно взять из приюта, сирот в стране много. И шепот соседок по палате: надо же, какая бессердечная, ни слезинки не пролила. Глупые дуры, разве ж вы не знаете, что мертвые не плачут? Тома, Томка, Тамара Васильевна умерла еще тогда, в 57-м – а никто и не заметил.