Было у кубинцев и кубанцев что-либо общее? Было, КГБ! Так утверждает «Армянское радио». А было у КГБ СССР и у МВД СССР что-либо общее? Никогда! И даже оскорбительно это предположить. Оскорбительно для обоих ведомств. Тот факт, что оба ведомства находились в одном государстве, и, в принципе, подчинялись одному и тому же правительству, роли не играет.
Те, кто думают, что Комитет Госбезопасности СССР, равно как, и ФСБ Российской Федерации, это спецслужбы, занимающиеся, в первую очередь, разведкой, контрразведкой, засылкой шпионов и диверсантов, и поимкой оных, засланных к нам из-за рубежа, несколько ошибаются. Есть, конечно, и такой аспект их деятельности, и совсем немаловажный. Но в первую очередь, процентов на 70, это, все-таки органы следствия и дознания. В «романтической» части работы этой организации принимает участие гораздо меньшее количество людей. Основная масса работников «комитета» всегда занималась и занимается работой довольно скучной и рутинной. Нет, разумеется, наши спецслужбы осуществляют спецоперации на территории своей страны и за рубежом и иногда кого-нибудь убивают и что-нибудь взрывают, но это редко. В те, кажущиеся теперь, далёкими времена, я жил в сибирском городе, Тюмень. Я только что покинул стены Альма-матер, и устроился на первую в своей жизни, настоящую работу, и думал, что меня ждёт безоблачное будущее, но не всё в этой жизни происходит так, как нам хочется. И вот, как это было тогда, в далёких 80-х, в Тюмени. И, кто знает, не происходит ли, почти, тоже самое с некоторыми, сейчас. И не будет ли, случаться нечто подобное, буквально, с каждым третьим в самом ближайшем будущем?
Может, быть, меня тогда разбудил раздавшийся в квартире телефонный звонок. Я давно подметил, неприятности являются именно в день, когда проспишь слишком долго. Видимо те, кто отвечают за доставку неприятностей, сами спят очень мало (а вернее сказать, совсем не спят), и излюбленное их дело застать тебя утречком, когда ты, как на грех, разоспался. Поэтому, если кто-то хочет, чтобы неприятности его посещали по реже, пусть положит себе за правило, вставать пораньше. Как говорится, кто рано встаёт, тому Бог даёт. Но я по обыкновению своему, проспал, и мне было дано совсем другое, в смысле нехорошее. А что хорошего, спрашивается, если тебе утром звонят из КГБ и спрашивают:
- Роман Вадимович! Что же это вы не на рабочем месте? Мы вас там пытались отыскать. А вы дома.
Я, не совсем еще проснувшись, бормочу что-то невнятное в своё оправдание, мол, приболел.
- Но ваша болезнь, надеемся, не помешает вам приехать к нам в управление КГБ на улице Водопроводной, часикам к одиннадцати, - бодро реагируют на том конце провода.
- Да нет, - отвечаю,- не помешает.
- Что ж, договорились. Ждём вас, - и вешают трубку.
Ну что ж делать? Не в бега же ударяться. Во-первых, всё равно найдут. А во-вторых, с какой стати! Не чувствую я за собой никакой вины. Ну, делайте вы со мной что хотите, не чувствую! Тем не менее, на душе, ясное дело, скверно. Однако, как человек культурный и обладающий гражданской ответственностью, собираюсь, чищу зубы и еду.
Я сел в тролейбус №12 у кинотеатра «Юбилейный» и доехал до магазина «Океан». Вышел. Повернул на улицу Первомайскую. Прошёл мимо гостиницы «Заря», перешёл на противоположную сторону к хлебному магазину. Повернул на улицу Водопроводную, пошёл мимо гастронома «Юбилейный». Помните, который раньше был «дежурным» и работал до 22.00. И оказался перед крыльцом дома на стене, рядом со входной дверью которого, красовалась табличка с надписью: «Управление Комитета Государственной Безопасности по Тюменской области». Тут я остановился в последний раз, как бы колеблясь. Ведь торопиться-то не стоило. Кто его знает, может войти-то, войдёшь, а выйдешь лет через 10-ть. На двери, согласно сакраментальному анекдоту должна была бы иметь место надпись: «Стучите!» Но таковой не было. Была только кнопка звонка. Я преодолел последние колебания и надавил на эту кнопку.
Дверь в Управление КГБ открылась и на пороге меня встретил молоденький лейтенант, в военной форме.
- Вы, к кому, гражданин?
- Меня вызывали.
- Ладно, проходите.
Лейтенант провёл меня в кабинет, располагавшийся на первом этаже, сразу же у входа. Что-то вроде кабинета первичного приёма у врача. Обстановка до предела минималистична. Стол и несколько стульев, и больше ничего. Никаких даже портретов на стенах. Тут, в этом кабинете, вы ещё никто, не подозреваемый и не обвиняемый, и даже не свидетель по делу, а просто – обычный гражданин. Вот когда вас поведут наверх, в настоящие кабинеты, то там будут уже портреты, и там с этих портретов на вас уже испытующе поглядят товарищи Дзержинский и Петерс, а может и товарищ Андропов. А если потом вас поведут, наоборот, ниже первого этажа. То там уже будет и всё остальное, что положено тем, кого туда отводят. Что именно? Ну, не будем, о грустном. Будем надеяться на лучшее.
Через несколько минут, в кабинет первичного приёма вошёл человек с непроницаемым, землисто-коричневым лицом. Это был, как потом выяснилось, сотрудник КГБ по фамилии Крапцов, в чине майора. Этот специфический цвет лица и его строение, как у «старого высушенного чёрта» говорило о его оккультных способностях. Майор Крапцов оказался довольно сильным гипнотизёром. А вы, может, думаете, что в КГБ у нас ребра ломали, зубы выбивали, и иглы под пальцы загоняли? Обижаете! Речь, всё ж таки, идёт о «советском КГБ», а не о нынешней ФСБ, а это, знаете ли, разница!
Итак, майор Крапцов, с лицом оккультиста-гипнотизёра сухо меня поприветствовал и повёл наверх, в кабинеты.
Кабинет, куда он меня привёл, располагался на третьем этаже здания КГБ. И тут уже всё было, как положено: и сейф, и стол полированного дерева и мягкие стулья, и, разумеется, портрет заслуженного «чекиста», взгляд которого говорил: «Тут гражданин, юлить и запираться бесполезно, тут надо всё выкладывать как на духу». С портрета на меня взирало само «Его Величество Государство».
За столом сидел симпатичный, молодой ещё человек, с практически полностью, седыми волосами на голове. Ага, думаю я, работка у них тут, известно какая. Тут не только поседеешь.
- Меня зовут старший лейтенант, Александр Мартынушкин, - обаятельно улыбаясь, представился молодой седовласый «кгбэшник», - собственно я и буду вести ваше дело.
Ага, думаю я, а дело-то у них заведено. Всё как положено. Ну а в конце всякого «дела», в данном учреждении бывает «срок». Значит, шутить тут никто не собирается, а собираются данные товарищи оное «дело» мне, как говорится, «шить».
К сожалению, я не в состоянии привести здесь стенограмму допроса. Она, если таковая была, осталась в стенах и в архивах этого учреждения. Да это был, собственно и не допрос. Это был, по существу, фарс, устроенный для меня, то ли с целью меня напугать, то ли проверить на вшивость. На языке работников «комитета» это называется «беседой». Правда эта «беседа» была обставлена именно как допрос. И на мой, вполне законный вопрос, зачем меня сюда, собственно, пригласили, и что мне, собственно, собираются здесь инкриминировать, мгновенно посуровевший товарищ Мартынушкин, заявил мне самым официальным тоном:
- Не надо, Роман Вадимович, думать, что с вами собираются тут шутить. Ничуть, не бывало. Мы вам намерены предъявить обвинение по статье 190 «прим», то бишь, «распространение в устной или письменной форме сведений, порочащих советский государственный и общественный строй».
- Да, помилуйте, дорогой товарищ Мартынушкин, - удивлённо восклицаю я, - где же и когда, я этот строй порочил, устно или письменно?
- Ну, вы Роман Вадимович, разумеется, будете утверждать, что нигде и никогда вы его не порочили. У нас тут все так говорят. А мы будем вам, на фактах доказывать, что именно порочили, и будем, освежая вашу память, показывать, где и когда.
В кабинете, кроме Александра Александровича, ему, так сказать ассистировали ещё двое сотрудников, с комплекцией оперативников, фамилия и звание которых, для меня остались тайной. И вот все означенные товарищи укоризненно на меня глядят и всем своим видом дают мне понять, что я очень виноват, и вина моя не подлежит никакому сомнению.
Затем товарищ Мартынушкин достал из папки с надписью «Дело» толстую пачку показаний и объяснительных, собранных им и его коллегами по данному делу во время таких же вот «бесед». И начал он мне аккуратно и планомерно доказывать на примерах этих показаний, что я, пытаясь отрицать факты моих высказываний и факты исполнения мною песен, в которых как раз и были «сведения советский строй порочащие», всё время вру и пытаюсь уйти от ответственности. В качестве основного моего прегрешения, мне всё время ставилась в вину песня под названием «Коммунисты - вперёд!» Весь ужас был в том, что песни, как таковой, на самом деле не было, были только её наброски. Более того, кроме какой-нибудь пары фраз, я, из этой песни ничего вспомнить не могу, и тогда не мог.
Фразы же были такие:
«Коммунисты – вперёд!
Это новое время
Коммунисты – вперёд!
Движение вечно…»
За пять часов такой «беседы» я уже был основательно убеждён, что виноват. Правда никак не мог понять, в чём конкретно моя вина состоит. Ещё я уяснил, что большинство моих товарищей, по рок-музыкальному увлечению, со страху наклепали друг на друга, и в частности, на меня всякой небывальщины и напраслины. Ну, понятно, думаю, они все люди ещё молодые, в подобной ситуации первый раз оказались, а тут ребята опытные, неплохие психологи, работу свою добре знают. Ладно, думаю. Но там я тогда вдруг твёрдо решил, что от меня они ничего подобного не добъются. Не буду я ни на кого никаких показаний давать. Вот не буду, и всё! Пусть что хотят то и делают. И я этим ребятам «кгбешникам» так прямо и заявил, что про себя готов им поведать хоть все свои грехи с самого детсада, как, ещё будучи пацаном хулиганил и мамку не слушал. А, вот про других ничего, ни говорить, ни, тем более, писать, не буду.
Те, видя такое дело, как-то пригорюнились, и вроде бы, и не знают, что со мной дальше делать. И тут в кабинет вошёл тот самый майор, который меня провожал из кабинета первичного приёма наверх, по фамилии Крапцов. Я не зря его облик сравнил с оккультистом-гипнотизёром. При его появлении все мои собеседники сразу приумолкли, а лейтенант Мартынушкин, сиганул из-за стола, и примкнул к двум своим коллегам. Крапцов по-хозяйски занял место во главе стола. Он имел вид человека, который вовсе не намерен тратить на меня много времени, а намерен решить всё сразу, и уверен, что решить всё со мной, это дело минутное. В кабинете возникла какая-то особая, гнетущая атмосфера. Кравцов некоторое время молча глядел на меня спокойным взглядом удава, а потом медленно проговорил:
- Вы сейчас возьмёте ручку и будете писать.
Что-то произошло со временем. Какие-то минуты буквально выпали из моей памяти. Не знаю сколько. Но я вдруг обнаружил себя с ручкой в руке, передо мной лежал листок бумаги и я внутренне был совершенно готов писать всё, что мне скажут. Потом, вдруг, внутри меня раздался какой-то щёлчок, вся моя воля и решимость мгновенно вернулись ко мне. Я бросил ручку на стол и тихо, но твёрдо сказал ни на кого не глядя:
- Я ничего писать не буду. Ни единого слова. Вообще, ничего!
И скрестив руки на груди, стал отрешённо смотреть в одну точку прямо перед собой. Присутствующие кгбешники молчали. Было видно, что они поражены. Тогда раздался голос майора Крапцова. Он стал каким-то трескучим и неприятным, но уже не производил никакого завораживающего действия:
- Роман Вадимович, у вас всё в порядке с психикой? Вы к врачу никогда не обращались?
- С психикой у меня всё в порядке. И к врачам я по этому поводу не обращался, - стараясь казаться спокойным, вымолвил я.
- Хорошо, - сказал Крапцов, - тогда запомните, мы с вами ещё встретимся, и разговор у нас с вами будет совсем другой. Сейчас мы вас больше не задерживаем. Выпишите ему пропуск.
Он встал и молча вышел из кабинета.
Вниз до дверей на улицу меня проводил Александр Александрович Мартынyшкин. Я вышел на весеннюю улицу повернул налево, к гастроному «Юбилейный» и пошёл обратным маршрутом, на остановку «Горсад». Когда проходил скверик между улицей Республики и улицей Ленина, меня окликнули. Меня догонял Сан Саныч Мартынушкин. Нет, он не гнался специально за мной. Просто был уже конец рабочего дня, и он тоже торопился домой. Жили мы, как потом выяснилось, по соседству. Сан Саныч остановил меня и предложил на минутку присесть на скамейку.
- Ну что же это ты, Роман!, - по-доброму, но с лёгкой укоризной сказал мне Сан Саныч, - ну зачем было строить из себя «Орлова» из романа «Мать»?
- Знаете, что, - ответил я ему, - я скажу вам честно, я ничего не имею против нашего государства, ни его компетентных органов. Но ничего про других людей говорить не буду. Я твёрдо знаю, что имею на это право, и более того, не должен ничего, про других говорить.
- Ну, ладно, ладно, - примирительно сказал Сан Саныч.
И мне показалось, что он хотел меня приободрить. Наверное, ему, хоть он этого и не сказал, всё же было приятно, что я поступил именно так.
Так это было во времена СССР, в Сибири. Интересно, конечно, так ли всё это происходит теперь? И еще интересно, как бы в подобной ситуации поступили нынешние молодые люди?!