Это было так недавно. Какое счастье, что все это прошло!
А прошло ли? Звонко шуршит песок под ногами. Не близок путь от Черкасс до Васютинцев.
Юхим не торопился домой, жалел лошадь. А спешить надо было. В душе у него творилось что-то непонятное, сердце сжималось от страха. Вспомнив о Хоминой балке, он невольно подумал о Даниле Писковом и Андрее Шарапе. В представлении Кудри они — будто двое коней, запряженных в одну телегу, только Данило - вперед тянет, а Андрей - назад. Оба сильные, оба тянут каждый в свою сторону. Два пути, два конца...
По одному пойдешь — с Данилом встретишься, по другому — на Шарапу наткнешься... Черноусый, возмужалый парубок — хозяйский сынок. Даже с войны не с пустыми руками вернулся! Чем не зять? А Данило... Данило тянет вперед. Что будет дальше - неизвестно, а все же — он смотрит вперед. Он умен, красноречив, весь в будущем. Сегодня — гол как сокол, но богат будущим. Он — завтрашний день, Андрей — вчерашний.
А ты, Юхим, ни вчерашний, ни...
Даже за грудь схватился, не по себе стало.
Путаешься между ними, точно коровий хвост между ногами. Сотрут в порошок, если не будешь осторожен, Юхим. Между ними идет борьба! Походя сотрут.
Вот и в Черкассы ездил. Разве только на базар за солью? Ездил искать правду. Прошел слух, что старое снова возвращается, а он уже хотел подавать заявление в комитет о выделении земли. Боится Юхим попасть впросак. Подашь заявление, а в Черкассах говорят, что паны снова вернутся. Голову свернешь на таких крутых поворотах. Данило громогласно объявил, что землю разделят, а помещичьи усадьбы перейдут в руки крестьянских комитетов. Подавать заявление или подождать еще?..
У возвращавшегося домой с солью Юхима голова кругом шла. Из разговоров людей в Черкассах понял, что возврата к старому никогда не будет. Но как будет с новым? Борьба между Данилом и Шарапой только начинается. Данило называет себя коммунистом, а у коммунистов одна цель! Советская власть! Мир хижинам, война дворцам! Землю крестьянину, а заводы — рабочим!
Ему казалось, что, пока он доплетется домой, пока выберет свою дорогу в жизни, черкасские события опередят его. И он вынужден будет поступить так, как велят. Чужая воля преградит путь к осуществлению его чаяний, и тогда... ни к Шарапе, ни к Данилу.
Будто бы уже и выбрался из нищеты, за время этой войны стал на ноги. Но и в родное село война пришла. Хотя бы скорее солнце двигалось. Да поживее добраться до села, войти в свою хату. Разве он такой дурень? Разве он в Черкассах не увильнул от патрулей, не назвав себя ни красным, ни белым? В Черкассах его подробно расспрашивали о том, что происходит в селах, есть ли там отряды красных повстанцев, комиссары? И у Юхима хватало сообразительности пожимать плечами:
— Да прислушиваемся ли мы к этому или присматриваемся, какие там отряды? Мы — хлеборобы...
Усадьба Юхима в Васютинцах, как и усадьба Шарапы, примыкала к общественным лугам. Сразу за огородами росли вербы. Еще дед, поселившись на этих, тогда голых песках, посадил ряд деревьев. Так и росли они, роскошные, кудрявые, до тех пор, пока не перешло хозяйство в руки его внука Юхима Кудри.
Высокие ветвистые вербы. Каждый год на них гнездились галки, выводили птенцов. А какими концертами в пору ранней весенней любви услаждали они слух двух поколений Кудрей, гнездясь на этих вербах!
Юхим, как когда-то его дед и отец, начал хозяйничать. На следующий день после женитьбы на Параске Москаленковой он почувствовал себя полноправным хозяином и, трижды обойдя эти вербы, решил срубить их и построить такую ригу, как у Шарапы.
И на месте высоких, стройных верб остались только пни: невысокие, с густой шапкой побегов, которые раз в три года срубают на колья для плетней. Толстенные, потрескавшиеся пни кое-где уже и с дуплами.
Это история рода Кудри. Юхим говорил:
— Дуплистыми становимся и мы, как те вербовые пни...
В этом году тоже не ставили новых плетней. Все из-за революции. Уже третий год людям не до плетней.
Гетманская власть с немцами сосредоточивается в городах, а в селах растут и оседают красные отряды, коммунисты, комиссары.
Солнце повисло над Днепром, будто смотрится в него, как девушка в зеркало. Шагая по песку, рядом с телегой, Юхим потел и от усталости, и от наседавших мыслей.
— Ну-ну, вороной,— подталкивал он увязавшую в песке телегу, похлестывая кнутом.
Проехав пески, остановился под последним ветвистым осокорем, задумчиво глядя назад, в сторону Черкасс, где за кучевыми облаками должно было скрыться солнце. Юхима разбирала злость. Столько дел, а оно, как нарочно, светит. Ему хотелось в темноте проехать через села. Зачем кому-то знать, что именно он, Юхим Кудря, в такое время побывал в Черкассах.
В Черкассах Кудря видел и Андрея Шарапу. Озабоченней и печальный шатался он между базарными телегами, с кем-то говорил или даже ссорился. Заметил ли он, что Кудря избегал встречи с ним? И не потому, что встреча с будущим зятем была ему неприятной... Просто не хотелось Юхиму признаваться, пусть даже и будущему зятю, зачем он приезжал в город в такие тревожные дни, Андрей в Васютинцах не показывается в последнее время, может быть, даже не бывает дома. Очевидно, будет интересоваться всякой всячиной... Снова будет расспрашивать о красных отрядах, неспроста же он шныряет по чужим селам. Рассказывай ему о Даниле Писковом. А зачем? Будущему зятю не соврешь, как патрулям. А кому нужна нынче такая правда?
Кудря посмотрел на широкий зеленый луг, на темнеющие вдали тени под дубовыми деревьями. Озирался, как озирается заяц, прижимая к спине то одно, то другое ухо. Остановил взгляд на зеленой траве в узкой лощине, любуясь густыми дубовыми посадками.
«Подожду тут до вечера. Какой леший неволит меня среди белого дня плестись через села? Где был, зачем полную телегу соломы набрал? В Пищиках у красных нет своего штаба, так, значит, есть другой штаб. Каждый, ради белого дня, про комиссаров будет расспрашивать. Расскажешь — станешь их разведчиком. На моей же телеге пошлют шпиона в Васютинцы, в ревком отвезешь его. И будь доволен, Юхим, ради белого дня: ты сообщник каких-то кулаков, с которыми еще и во времена гетманщины каши не сварил. Разве узнаешь, что может случиться: самому сатане в пекло попадешь.
А это нам нужно, как чирей на шее, ради белого дня...»
Свернул с дороги в густую дубовую рощу и распряг коня, привязав его к телеге. От вороного несло потом, и Кудря почувствовал себя, как в поле или на току. Улегся на валежник в густой тени под кустом. Конь фыркал, пощипывал сочную зеленую траву в ложбинке, натягивал вожжи так, что телега скрипела. А Юхим лежал и размышлял, утомленный ходьбой и хлопотами, наслаждался предвечерней прохладой.
...Новый комиссар тоже не пришелся по душе Юхиму. Прежде был Ковтун, к нему привыкли, он местный, знали, чей сын. С ним легче поговорить, или даже иной раз и не покориться хватало смелости. А этот пришлый. С виду кажется солидным. К нему с уважением относятся и старики и молодежь, чтут его боевые заслуги. Такие, как, скажем, у Данила. А его страх охватывает. Юхим удивляется, почему Данила Пискового вместо Ковтуна не назначили комиссаром. Свой комиссар, свое село, как одна семья. Может, поэтому и назначают постороннего человека, чтобы не был в близких отношениях с нашим братом?
Пришел Куриленко — свои штабные порядки заводит: бывших «собственников» — богатых мужиков — еще раз контрибуцией обложил, количество дежурных подвод возле ревкома увеличил в четыре раза и откормленных кабанов конфискует у хозяев для нужд Красной Армии — «революцию спасает». Привези к такому шпиона из Пищиков, беды не оберешься.
Не нравится... Данило был бы куда лучше. Правда, и он не рядовым значится в ревкоме, всегда отсутствует,— на «оперативной работе», говорят.