Эта простая повесть давалась по свежему следу победоносного шествия Великой Октябрьской социалистической революции.
Была долгая, изнурительная война 1914—1917 годов.
С фронта возвращались уцелевшие васютинцы: кто тайком, переждав в зарослях ольхи погожий день, чтобы не видели соседи, с чем вернулся, а кто в открытую. Андрей Шарапа приехал из Золотоноши среди белого дня на бричке. Он занес в кладовую нового дома огромные чемоданы и только тогда поздоровался с родителями. Держался солидно, как подобает сыну такого хозяина, как его отец, не пускался в разговоры. Но родители почувствовали, что их сын спешит. Возможно, и не все чемоданы он привез, возвращаясь с войны...
По соседству с Шарапами жил Юхим Кудря. Почти всю жизнь он стремился стать таким же богатым, как Шарапа, с молодых лет из кожи лез, чтобы сравниться с ним, и никак не мог. А когда Шарапа еще и большой дом построил, Юхим безнадежно махнул рукой: не в его это силах...
У Юхима Кудри была дочь Одарка, девушка на выданье. Дочь — как ясное солнышко, дороже целого состояния. Отец нисколько не удивился, когда прослышал, что Андрей будто бы говорил своим родителям: женится только на Одарке. Об этих намерениях молодого соседа слыхала и Одарка. Улыбалась про себя,— а как же иначе могло быть?..
Юхим стоял возле перелаза на улицу, засмотрелся на солдата-соседа, приехавшего на извозчике. Долговязый, с приплюснутым лбом, с жиденькими волосами ежиком он расселся в бричке, как барин. Длинными руками взялся за поручни с обеих сторон — сам себе господин!
— На побывку приехал, Андрей? — спросил Юхим Кудря.
— А, здравствуйте, Юхим Филиппович! — отозвался Андрей, останавливая извозчика. — На побывку, говорите? Какая же теперь у черта побывка? Переворот!
— Так что же, парень, коль переворот, значит, все будем теперь на бричках ездить ради белого дня или как? Службу отслужил?
Андрей подошел к перелазу, поздоровался с Юхимом Кудрей за руку. Аккуратные, торчащие усики, редкие брови придавали его лицу далеко не мужественный вид.
— Нет, я еще служу, Юхим Филиппович, только теперь уже на другом фронте. Теперь я не солдат Ширванского полка, а... «сечевой» казак, как когда-то деды наши казаковали. И служу сейчас в Киеве. Служба у меня ответственная! До свидания. Скоро увидимся. Кланяйтесь Одарке! — И поехал, снова развалившись в бричке, как в собственной.
Переворот!..
«Переворотом» на первых порах люди в селах называли Октябрьскую революцию и изо всех сил старались не отстать от петроградских, московских пролетариев, чтобы и в селе удержать этот священный «переворот». Среди верб и осокорей Днепра на песке еще свежи следы событий — следы народной борьбы за свое будущее. Невольно прислушиваешься к шуму над Днепром» всматриваешься в туманное марево между вербами и осокорями. И слышишь гул битвы, видишь сложные повороты на пути к окончательной победе Великого Октября.
Еще в начале прошлого лета ордой двинулись на Украину вильгельмовские оккупационные войска, приведенные «сечевиками» Центральной рады и «вольным казачеством» помещика Скоропадского, провозглашенного кулаками гетманом.
Пески тогда не пели, а стонали на берегу под кованым вильгельмовским сапогом. Нашествие, как чума, надвигалось неумолимо, жестоко.
Жители села Васютинцы встревожены. Крестьянин, недавно услышавший дорогие сердцу слова «Октябрьский переворот», почувствовал теперь холод в душе. Он не хотел видеть в Васютинцах ни «сечевиков», ни Скоропадского, ни солдат императора Вильгельма Второго. Да, собственно, он никого не хотел, убежденный в том, что «мое село, сам проживу».
И по селу молнией пронесся тревожный призыв, как приказ:
— Не допустить в село немецких оккупантов с предателями «сечевиками»! Все за оружие! Айда в Хомину балку!
Приказ был предельно ясный: оружие, Хомина балка. Каждый понимал, что «переворот» в опасности, во что бы то ни стало надо всем миром отстаивать его, отстаивать землю, которой по декрету Ленина начали наделять землепашцев крестьянские революционные комитеты.
Дружно шли в Хомину балку, которая находилась далеко за селом. Шли кто с чем мог: солдатская винтовка или тульская берданка-дробовик ржавая сабля или просто — топор, коса, обломок шкворня. Но уже в балке выяснилось, что есть и «максим» — боевой пулемет, и даже трехдюймовая пушка с двумя ящиками снарядов. Возле этого настоящего оружия хлопочет Данило Цисковой, озабоченный и неутомимый. Рядом с ним вьюном вертится старик Митрофан Лызя. Неизвестно, по каким соображениям пришел и он в балку, от кого и что защищать? У него в селе и ветряная мельница, и просорушка, и маслобойня, полученные в приданое за женой. Митрофан Лызя перестал быть бедняком со времени женитьбы на любовнице кропивенского обедневшего помещика Дарагана. Так по имени жены и стали называть его в деревне Митрофаном Лызей. Разве только старой привычкой можно объяснить такое тяготение к беднякам и рискованный приход его в Хомину балку, где он прятался за чужой спиной да всегда вертелся на глазах у активистов. В село бегал, сзывая людей, распределял оружие, припрятанное у кого-то на окраине. А в балке то вдруг исчезал, то снова появлялся среди воинов-крестьян и все старался подчеркнуть свою неприязнь к оккупантам.
Юхим Кудря тоже почувствовал внутреннюю потребность защищать Украину от немецких оккупантов. Воодушевленный общим движением, он тоже отправился следом за соседями и уже вышел за околицу села. Но, увидев в руках одного из односельчан шкворень, заколебался.
«Ничего не выйдет из этого. Не наше это крестьянское дело — революция,— оправдывался он перед собственной совестью. Но чувствовал, что не может найти себе оправдания.— Мы — селяне, хлеборобы. Разве знаешь, сумеет ли Данило выиграть в этом бою? Врага надо знать, надо суметь одолеть его. Кто же враг мужику, при такой неразберихе в стране? Мы — мужики, нами всегда кто-нибудь да правит. А кого из крестьян можно выбрать надежным руководителем? Хорошо им в Петрограде...»
Позже он слышал отдаленное эхо стрельбы со стороны Хоминой балки и весь сжался от охватившей его тревоги. После каждого выстрела ему прежде всего виделись покалеченные крестьяне. Думал он и о Даниле Писковом, беспокоился о нем. За что борется человек? Вечный батрак — как и его дед и отец, шахтер. За землю? Да он же никогда не обрабатывал ее, гнул спину на шахтах Кривого Рога. А Куприян, отец Данила,— тоже батрачил с детства,— может, и иначе рассудил бы, если бы во дворе хоть худая скотинка водилась... За что воюют, для кого эти «перевороты» своей кровью отстаивают?
К вечеру стрельба за селом утихла. Через высокий плетень Юхим увидел, как за огородом первым пробежал встревоженный Митрофан и скрылся в чужой усадьбе. Потом бежали и другие, более пожилые крестьяне. Трещали на огородах плетни, до полуночи лаяли собаки.
Юхим сокрушенно покачал головой, озираясь вокруг. Ему казалось, что его глубокий стыд почувствовали даже столетние ивы.
«Теперь скажут, что Юхим знал, какие силы у «сечевиков», и поэтому не пошел в Хомину балку. Ведь я однажды встречался с Андреем. И ничего не сказал о нем односельчанам. Подумают, молчал, шкуру свою спасал, видя людское горе... Лучше было бы пойти вместе со всеми...» — чуть ли не вслух восклицал он, украдкой пробираясь между верб и кустов калины.
На следующее утро, на заре, отряды «сечевиков» и «вольного казачества» при поддержке вильгельмовских солдат согнали крестьян к волости.
Юхим повернулся и вышел из толпы, чтобы через огороды пробраться к своему дому. Люди расступались, давая ему дорогу, о чем-то перешептывались между собой. А следом за ним неслись отчаянные крики. Юхим остановился, услышав эти крики, постоял немного, словно колебался: бежать ли ему прочь отсюда или что. Твердого решения принять не смог и продолжал пробираться сквозь толпу.
«Сечевик» и немецкий солдат, сторожившие толпу, винтовками преградили ему путь. Спросили у Юхима имя и фамилию, кто он такой, за кого руку тянет.
— Да я же Юхим Кудря, селянин. Я за то... Словом, за мирный порядок.
«Сечевик» развернул какие-то бумаги, долго водил пальцем по ним, а немец в это время сосал трубку, искоса посматривая на него. Наконец «сечевик» нашел его фамилию, а возможно, ему надоело это занятие.
— А, Юхим Кудря, говорите? Пожалуй, вам можно идти. Проходите,— изрек вояка, опустив винтовку вместе со списками.
— Что? Могу идти? — Юхим смутился, оглянулся.— Почему же идти. Я — за закон. Коль уж такой закон вышел, чтобы селян... так и я не уйду. Как мир, так и я.— И смущенно вернулся обратно.