Затем вновь бесцельно бродил по лесу, продирался сквозь серые непроходимые заросли, где тропинки терялись в обомшелом мраке и запах тлена, точно сетью, опутывал все чувства и ощущения.
С хрустом ломались сухие ветки и царапали ему руки, паутина липла к лицу и волосам, ржаво-коричневый, иссохший папоротник шелестел v его колен. Неужели он напал на свой собственный след? Все глубже и глубже спускался он к истокам своих чувств, в глубь непроглядной, как ночная мгла, земли, где, казалось, и коренится его жизнь. Он собирал хворост для кухонной плиты и, нагруженный, тяжело дыша, брел сквозь лес. Мысли, которые он, возможно, еще не додумал, прогоняло прочь громкое биение сердца.
Он тряс головой, тишина уховерткой заползала ему в уши, окружала его, как перешёптывание с тем Незримым, что вырастало из травы и деревьев. Иногда сквозь мелкие заросли туманно брезжила равнина. Но она не будила в нем желаний, его взор был устремлен на запад, к усугубляющемуся одиночеству, туда, где дорога, постепенно сужаясь, уходила в горные леса. Когда он наконец выходил из лесу, перед ним как на ладони лежали горы, старые и суровые, подпиравшие облака своими скалистыми головами, овеваемыми резким ветром. на макушках у них уже сверкал первый снег. Потом на много дней зарядили дожди, они окутали деревню колышущейся пеленой. Парок из конюшен висел между хижинами, и воздух был напоен темно-зелеными запахами леса и деревни: пахло грибами, мхом, камнем, коровьим навозом и раскисшими от дождя дорогами, Беременные тучи животами касались земли. Эрдман остался дома колоть дрова. Он любил эту работу, за ней можно было от всего отключитьсяю
Стоя в сарае позади дома в аромате влажных опилок, он при- ушивался: дождь бесконечно и монотонно лупил по кронам деревьев. А потом угомонившийся, измученный Эрдман скучливо бродил по дому, во всех уголках и закоулках ища напоминаний о детстве. Один раз ему повезло: в чердачной каморке, под кучей старья, он разыскал свое старое духовое ружье, с которым би лет в тринадцать искал всяческих приключений и даже покорял мир. Он отнес ружье к себе в рубку и там очистил от пыли. При этом болью в его сознании отозвалось то, что он давно уже отжил свое. Разве можно сравнить это прозябание, эти скитания по округе с тем упоением запахами и красками поры его детства? Мысли его блуждали по пустым холодным комнатам дома, где жили покойники, блуждали по умершим годам, и он все дальше уходил от самого себя. Он сидел в своей рубке, окутанный шумом дождя, но его там не было, был только мальчик с голыми коленками, которого уже нет в живых.
Потом, как бы ненароком, он подошел к зеркалу над умывальником, ужаснулся своему лицу, оно показалось ему куда более чужим и удивительным, чем бородатые господа восьмидесятых годов прошлого века, знакомые ему по дедушкиным журналам. Иногда он застывал в прихожей перед портретом капитана, внезапно овеянный ароматом легендарного прошлого, что таился за вещами, как вечное соленое дыхание моря.
А иногда в тишине между двумя шорохами осени или в глухих отзвуках далекого квёла вдруг начинал шевелиться и этот мертвец, который никогда не умирал, этот великий авантюрист, от которого можно было всего ожидать, ибо о втайне он отдавал приказ...
Его жизнь - так это называлось-была туманной, и конец неузнанный, незаметный, он, подобно морской змее, что, едва мелькнув, вновь исчезает в пучине, он, мужчина во цвете лет, ночью исчез из своего дома, чтобы уже никогда не вернуться. Вероятно, именно поэтому о нем редко говорили и вспоминали с большой неохотой. Он был как открытая настежь дверь, дверь, сквозь которую в дом заглядывала ночь и проникал холод вселенной.
Его надменное лицо под грозной капитанской фуражкой во мраке старого, потемневшего портрета мерцало загадочно, как зодиакальный свет на западе после захода солнца.
Эрдману нередко чудилось, что старик хочет указать ему выход, поддержать, подбодрить его следам искать дорогу к чему-то последнему, окончательному, по ту сторону всех проблем и дальше, в смертельно- нем так мало известно, и, может быть, его остался загадкой. и позвать по теряющимся избавительную даль. Вечерами он любил сидеть с матерью, блаженно ощущая, как опутывает его тонкая нить ее жизни, опутывает наподобие осенних летающих паутинок.