Мужики хохочут, даже облако сигаретного дыма малость рассеивается. Антанас берет початую бутылку, подняв к окну, примеривается — оставить глоток или всю в себя влить... Запрокинув, отхлебывает самую малость, но замечает краешком глаза, что на него смотрит Качергюс и остальные, и глотает как следует.
— Надо каждый день тренироваться, старик, без перебоев! — говорит Качергюс и, хихикнув, отправляет бутылку дальше по кругу. Прикладываются к ней мужики без особой охоты, морщатся, сплевывая на грязный пол. Не забывают и двух женщин. Те отнекиваются для порядку, но тоже сосут из горлышка. Пьет бригада и клянет дождь. Если б не эта мокрядь, разве сидели бы тут?..
— Только без демонстраций, ребята, раз-два, и прячем тару, — тревожится Игнас Дрангинис. Он — бригадир, недавно из техникума пришел. Будто цыпленок, только что вылупившийся из яйца, подумал Петрушонис, впервые увидев его — тщедушного, робкого, по-детски наивными глазами глядящего на парней. Игнас всегда печется о порядке, вот и сейчас не забывает, что каждую минуту может открыться дверь и войти тот, кому заходить не следует. Хватит того раза, спасибочки. Тоже мужики вот так пускали по кругу пол-литра, а в дверь сунул нос хилый корреспондентишка и прославил бригаду на весь город. Не одну бригаду — все управление! Начальник просто взбеленился, бучу всем устроил — видать, ему тоже влетело... Это все слова, конечно, но ведь и премии уплыли, и двое рабочих из бригады швырнули на стол заявления: раз вы так, то и мы так, — ищите, мол, дураков, нам одной зарплаты мало!..
Качергюс грязным сапогом поддевает брошенную у стены старую спецовку.
— А это еще что?! — орет он, поднимая с полу непочатую бутылку. — Кто из вас спрятал? — обводит мрачным взглядом мужиков. — Не признаетесь? Что ж, придется реализовать...
Не новая это игра, но всем весело, бригада беззаботно хохочет, забыв про ливень и план.
— Только чтоб тихо!.. — унимает Игнас Дрангинис разошедшихся парней, бестолково мечется по вагончику и наконец встает у двери, решив своим телом преградить путь любому пришельцу.
Эту бутылку Антанас Петрушонис берет без долгих разговоров и отпивает добрый глоток: пускай смотрит бригадир, пускай хоть слово скажет! Так отбреет, что больше не захочется шуточек отпускать. Будь в бригаде порядок, разве посмели бы так измываться над его, Антанаса, работой. Уложили в траншею желоба, Антанас зацементировал их, связал намертво. Вечером уселся на куче вынутого грунта, закурил и смотрел с удовольствием на сделанное за день — порядок! А наутро пришлось укладывать трубы на незатвердевший еще бетон... Такой приказ! Разошлись швы, покривились желоба, и бригадир тут же скомандовал: «Приведи в порядок, Петрушонис».—«Я же только вчера...» — пробовал было объяснить Антанас, но бригадир и слушать не захотел. «Не волнуйся, за ремонт отдельно оплатят», — почему-то ухмыльнулся он. Оплатят... Разумеется, не из кармана трубоукладчиков. И не из кармана тех, которые отдали такой приказ. «Не мой и не твой этот карман, бригадир...» Но в каком кармане найдешь хоть крупицу надежности, которой так недостает? С понедельника Антанас Петрушонис копается в траншее, и все вроде чужими руками. Да еще дождь хлещет! Раствор раскисает, тьфу!..
— Черти бы драли!.. — ругается Антанас Петрушонис, топчется у окна, со злостью поглядывая на Игнаса Дрангиниса, словно по его вине дожди нагрянули.
— Работа не сбежит, — лениво отзывается Качергюс, протянув длинные ноги до середины вагончика; он дремлет на широкой скамье у стены, обняв обеих женщин и склонив голову на плечо младшей из них, Ванде. Девушка блаженствует и ласково ерошит его волосы, вылезшие из-под засаленного берета, ухарски сдвинутого набекрень.
На столе из некрашеных досок валяются костяшки домино, но в руках у парней карты.
— Чего ждешь? Кидай!
— Ну и лопух!.. На! Пики!
— Живей! Раз нет, так нет. Бери...
— О-го-го! Конец!
— Чего в мою карту зыркаешь?
Голоса гулко взрываются в тишине.
— Потерпите еще, ребята, — говорит Игнас Дрангинис и выбегает на двор. Запахивает полы промокшего плаща, бросает взгляд на небо, на все четыре стороны и, увязая в раскисшей глине, движется в сторону нового цеха. В провалах окон вспыхивают огоньки сварки, слышен далекий звон металла. Медленно ползет стрела башенного крана, играючи несет железобетонную плиту.
— Бубны! Бубны берут...
— Пас...
— Хо-хо-хо!..
Антанас Петрушонис спускается по дощатой лесенке и со злостью захлопывает за собой дверь. Будто порыв ветра дверью стукнул. Небо проясняется, капли все реже. Дождь скоро кончится, и что тогда?.. В траншею лезть, в грязь, в воду по колено?
На стене нового цеха аршинные буквы гласят: «ДО СДАЧИ ЦЕХА ОСТАЛОСЬ 59 ДНЕЙ». И вчера гласили, и позавчера. И все — пятьдесят девять дней. Никак не убавляется. Пасмурные дни со счета списывают, что ли?
Если б не дожди...
Зажав мелочь в горсти, Антанас берет поднос и ищет взглядом свободное место. Столики не убраны — громоздятся стаканы, стопки тарелок, на клетчатой клеенке — лужицы компота и супа. У окна замечает столик посвободнее; лавируя между обедающими, движется к нему.
— Приятного аппетита, Моркус, — говорит.
— Спасибо, Антанас, и тебе...
— Давно не видел.
— На бюллетене, сегодня первый день.
— Отодвинь стул, Пятрас, не пролезу.
— Только на голову борщ не вылей.
— Видать, уже раньше ошпарили, макушка-то чиста.
— Баба выдрала.
Сдвигает пустые тарелки в кучу, освобождает место для своего подноса. Окунает ложку, размешивает суп. «Совсем есть неохота, — думает, — от одного запаха еды тошно. Давно уже творится со мной такое, можно подумать, что сижу сложа руки день-деньской».
Ест, потому что час обеда и надо, но не чувствует вкуса, глотает с трудом, через силу.
— Узнавать не хочешь?
Антанас, не дохлебав, отодвигает суп.
— Да что вы, дядя Симанас.
— Прошел мимо, и хоть бы хны. Еще окликнул...
— Тьма народу... Присаживайтесь.
Симанас пододвигает стул, смахивает ладонью крошки, садится бочком, пристроив локоть на спинке, сплетает пальцы и ясными глазами из-под седых бровей смотрит на племянника. Попрекает старик! Придирчив, как всегда. Не смолчит даже по пустякам.
— Я правда не заметил, — оправдывается Антанас.
Вокруг глаз старика собираются морщинки, указательный палец, пожелтевший и сморщенный, бойко машет перед носом Антанаса.
— Кушай. Почему не ешь?
— Не лезет.
— И тебе не лезет? У меня-то старость...
— И у меня не молодость, дядя.
Молчи, сынок. Кому говорить, а тебе помолчать.
Антанас поддевает вилкой жилистые кусочки мяса, долго жует и пытается проглотить. Хоть бы огурец был или помидор, все ж бы лучше лезло. Осень, а овощей не дают... Еще три кусочка... Надо съесть, я должен!.. И что это дядя Симанас так на меня уставился? Правда, давненько не сходились, А если и сойдемся, потолковать не успеваем. Все торопимся, все бежим сломя голову. А усядемся наконец — молчим. Боимся друг друга задеть— чтоб не разбередить рану. Лучше уж издали, компресс с теплой водичкой усыпляет, баю-баю... Старик-то чует: что-то неладно, что-то запуталось... Так почему молчишь, дядя, почему не режешь прямо в глаза? И эта твоя усмешечка — не поймешь, что за ней...»
— Кушай, кушай...
Будто схлопотав по рукам, Антанас роняет вилку. Звякнула тарелка. Сквозь зубы сосет горьковатый компот из чернослива.
— Потопали? Мне в цех пора.