Вдруг наступал день, когда выстрелы Андрея раздавались совсем редко.
Он возвращался с охоты рано, с небольшой добычей и сидел перед костром неподвижно, устремив в огонь свои узкие черные глаза.
Белки заброшены в угол.
Ружье не чищено.
Патроны не заряжены.
Я ложился спать, а он все сидел и о чем-то думал.
Странно было видеть его тоненькую, слабую шею и застывшее на скуластом лице выражение большой, неотвязной мысли и совсем не мальчишеской, тяжелой тоски.
Хотелось узнать, что же его так гложет?
Какая боль?
Утром я находил его постель пустой.
Он исчезал.
Возвращался только поздним вечером, уставший, без добычи, но словно обновленный.
Отдохнув, начинал бодро обдирать вчерашних зверьков, чистить ружье, заряжать патроны, опять мурлыча про себя песенку.
Куда он ходил?
Какая сила влекла его?
О чем он думал долгими часами, неподвижно уставившись в одну точку?
Почему, возвращаясь после исчезновения, он несколько дней был радостен и бодр, а потом вдруг охота становилась ему постылой?
Я этого не знал.
Вначале я думал, что он уходит повидаться с родными.
Эта догадка отпала.
Как бы случайно я спросил, где промышляют колхозники.
Он сказал: «Километров за двести».
Тогда я поинтересовался, почему он не с ними. Андрей мне не ответил.
Мой отпуск кончился.
Мы простились не очень тепло.
У Андрея начинался очередной приступ тоски, и он, едва взглянув на меня, хмуро ответил: «До свиданья».
Я прошел километров десять, когда мой путь пересекла утоптанная тропа. Было ясно, что она проложена Андреем.
По ней ходил он во время своих таинственных отлучек.
Немного поколебавшись, я свернул на тропу.
Узнав тайну Андрея, я, быть может, смогу облегчить его тяжелую тоску...
Я шел долго, около пяти часов.
Наконец, на вершине горы тропа оборвалась.
Андрей, несомненно, ходил сюда.
Снег вокруг истоптан.
А вот и следы костра...
Около него лежала специально принесенная колодина и запас дров.
Видимо, Андрей сидел на этой колодине.
Ною напрасно я садился на его место, напрасно вглядывался в тайгу — здесь не было ничего особенного.
Обычные лиственницы и березки, опушенные инеем.
Обычные горы.
Заросшие кустарниками распадки.
Невдалеке, километрах в восьми отсюда, проходила железная дорога.
Между слегка расступившимися горами виднелась долина, по ней черненькими червячками проползали поезда, оставляя за собой дорожку паровозного дыма.
Доносились едва слышные гудки паровозов.
Тщетно я провел там несколько часов.
Напрасно, призвав весь свой охотничий опыт, старался по следам ног определить направление взгляда Андрея.
Ничего необычного я не увидел.
...Года через три я провожал на станцию знакомого.
Посадил в вагон, распрощался и хотел пойти домой.
На перроне, как обычно, суетились пассажиры.
Состав был готов к отправлению, паровоз, сифоня и клокоча спрятанным за толстой сталью паром, казалось, слегка, вздрагивал, словно ему не терпелось ринуться вперед.
Около локомотива, осматривая и смазывая его, хлопотала паровозная бригада.
В замасленной спецовке, обтирая и без того чистые колеса и дышло, стоял долговязый худенький юноша с непропорционально тонкой и длинной шеей.
Мысль моя лихорадочно заработала.
Где я видел такую шею?
Приятно смотреть на человека, когда он работает с упоением.
Юноша работал именно так.
Его руки летали легко, быстро, он натирал железо до блеска, отступал на несколько шагов, чтобы посмотреть со стороны, и принимался снова.
Однако не его работа волновала меня сейчас.
Я силился вспомнить, где я видел этого паренька?
— Андрюха, поехали! — крикнул машинист, свешиваясь из окна.
Юноша торопливо махнул тряпкой еще несколько раз и легко взобрался по крутым ступеням на паровоз.
Я вспомнил.
Это был он, тот самый забайкальский парень Андрей.
Поезд уходил все дальше, вот уже его не видно совсем.
До меня долетел далекий, едва слышный гудок паровоза.
И я вспомнил, что такой же далекий, едва слышный гудок я слыхал на вершине горы и не обратил на него должного внимания.
Теперь я понял, какая сила, какой голос влекли юного охотника из тайги.