Так что сборы затягиваются почти как у космонавта перед выходом в открытый космос.
В итоге чайных раздумий выбрал название моим мемуарам – «Полёт на воздушном шаре». В том смысле, что жизнь человеческая, если она не обрывается в самом начале, а длится сравнительно или определённо долго, похожа на полёт. Тот самый – на воздушном шаре…
Как воздухоплавателю, так и человеку в жизни постепенно открываются новые горизонты, новые пространства, пейзажи, города, деревни, люди…
Новые впечатления, ощущения, чувства, мысли…
Многое и в жизни, и в полёте на воздушном шаре от тебя не зависит. И как жизнь полна опасностей, так же откровенно опасен и полёт на воздушном шаре. А его посадка – всегда падение. Жизнь завершается, похоже. Правда, на воздушном шаре у тебя ещё есть шансы выжить, а во втором этого не дано…
Что же птеродактиль?!
Он будет эмблемой моих воспоминаний. Я найду его рисунок в Интернете…
А книжка будет для неспешного чтения.
Лифт работает, но я по привычке спускаюсь пешком. Выхожу из подъезда в половине девятого, по теперешнему часовому поясу. Ещё темно. От Горского иду по улице Геодезическая к станции метро «Студенческая».
Улица освещается огнями фонарей и реклам. Вокруг спешащие навстречу и параллельно фигуры горожан. Их дыхание видно в холодном окружающем пространстве.
Мороз явно за тридцать. Воздух колюч и тяжёл. Пахнет дымом ТЭЦ. На тротуарах – вчерашний, уже хорошо утоптанный и скользкий серо-белый снег. Снегопады прошлых дней, сколотые дворниками с тротуаров и срезанные грейдерами с дорожного полотна, свалены в валы из спрессованных и раздробленных, слоистых чёрно-белых плиток.
Валы в половину человеческого роста. Они тянутся, тянутся вместе с потоками пешеходов и авто, разделяя их. Автомобили движутся сейчас немногим быстрее людей. Уличной торговли с лотков нет. В такой холод даже в полушубках и валенках никому здесь не выстоять.
Впереди и вверху над проспектом Карла Маркса на светлеющем и неожиданно безоблачном небосклоне виден большой острый стальной серп луны.
Вход в метро встречает благодатным теплом и ярким светом неоновых ламп. В переходах продавщицы только что открыли киоски. Глядя на себя в маленькие зеркальца, подкрашивают губы, ресницы. Пьют из пластмассовых чашечек и стаканчиков растворимый кофе или пакетированный чай. Разглядывают нас, спешащих мимо.
В метро мне нужно проехать одну остановку, выйти на «Речном вокзале», немного пройти вверх по улице Восход в сторону Государственной публичной научно-технической библиотеки. К девяти успеваю. Мне шестьдесят семь лет. Я сотрудник Областного центра информационных технологий.
ЗАРИСОВКИ КАРАНДАШОМ
Они делались в маленьких записных книжках, которые легко помещались в карманах куртки, брюк или нагрудных карманах рубашки и всегда были под рукой.
- Ими всегда можно было воспользоваться в автовокзале, в аэропорту, в вагончике строительной бригады или в домике гляциологов, у костра в горах или в степи, в дороге на жёстком сидении «УАЗа» или в комфортабельном кресле авиалайнера.
- Страницы были чаще в клеточку, чтобы в них втискивалось как можно больше текста. Мелким почерком, конечно.
Но не всегда так получалось. Нередко буквы выходили большими, корявыми, налезали друг на друга, и вот одно предложение уже занимает всю страницу, второе – тоже, и ты перелистываешь, перелистываешь и заканчиваешь текст уже на обложке…
Набралось у меня таких записных книжек несколько десятков. У некоторых зарисовок нет даты, но это неважно. Память всё ещё надёжно хранит время, место и действие.
– Бродяга тот, кто спит, не разумшись, – так в разговоре отвечал на мой вопрос этот человек, одно время работавший с нами в дорожно-строительной бригаде СМУ-23 треста «Алма-Атапромстрой». Человек необычный.
Впрочем, обычных у нас в бригаде не было. Сплошь личности. Но когда на укладке железнодорожных подкрановых путей, раздевшись по пояс, он обнажал свой могучий торс, брал обеими руками тяжёлый, на длинной ручке, молоток путейца и размашисто, с двух ударов, вгонял костыль в шпалу, все соглашались:
– Ну, чисто Керк Дуглас в фильме «Спартак».
А ему, между прочим, к тому времени уже перевалило за пятьдесят шесть. Он в бригаду-то пришёл на заработки, чтобы пенсию начислили побольше.
Мужик он был рассудительный, основательный, хозяйственный. Из крестьян. В двадцать девятом их семью раскулачили. Его, тогда девятнадцатилетнего парня, взяли сотрудники ОГПУ. Позже выяснилось, что они рьяно выполняли разнарядку по наполнению дармовой рабочей силой, создаваемые в Нарымском крае лагеря. Ему приписали всякие гадости, которые он якобы совершил против советской власти, и это он должен был подписать.
В комнату, где вся эта «церемония» производилась, его привели не вовремя. Там ещё не закончился «разговор» с одним из обвиняемых. Тот отказывался подписывать. Удар рукоятью нагана по голове прекратил на несколько минут все его возражения, а за это время его рукой нужный документ был подписан, правда, немного забрызганный кровью.
Продолжение в следующих статьях