Верба лениво роняла в воду сережки. Стали видны следы окопов и блиндажей, тянувшихся вдоль реки.
- Немца хотели удержать на Деркуле, - пояснил Косоротый.
В три ряда окопы строили, Сколько земли перекидали! Страшно вспомнить. Пальцы, бывало, не разгибались. Придешь домой, а они как те клешни - в разные стороны, ложку не поймаешь. Так всю ночь скрюченные, а наутро все заново... Старики тоже копали. «Вот она, могилка наша... - плачут. - Будет бой - пропал хутор...» Слезы по щекам размажут, да и копают далее.
И что, большие бои тут были? - спросил я.
- А не было боев. Не зацепились наши на Деркуле. Немец южнее, по Дону, обошел...
- И поросли окопы ромашкой, - сказал я, указывая кивком на белевшие островки цветов.
Чего? - не понял моих романтических вздохов Косоротый. - Ромашки...
А-а-а... То не ромашки. Ромашка в лесу не растет. Звездчатка это скверная, должен тебе заметить, трава. Пьяная - не дай бог скотине съесть. Яд.
Некоторое время молчали, думая каждый о своем. Потом я спросил старика, были ли у них в хуторе немцы.
- Как же, были, - отвечал он. - И немцы, и румыны, и итальянцы... Всяких чертей хватало. На огород забегут - ла-ла-ла-ла-ла... - и нет квасили. Они ее молодой, как горох, ели. Вот какие чудеса. - Пашу деревню всю выжгли, - сказал я, вспоминая грустные рассказы своей матери. - С тех пор, как и не было ее. Одно название кое-кто еще помнит: Хворостяновка...
Где деревня-то? - На Украине.
- Вон оно что... У нас, брат, не жгли. У них тут своя политика была: казачков переманить хотели, вот и не шибко злобствовали-то.
Переманили?
- Да всякие случались, как и повсюду... Были, конечно, кто и Краснова вспомнил - Дюже властью обижен был. Краснов вольную жизнь сулил, вот они и побежали к нему... А в основном у нас не признали Краснова - в Семнадцатый казачий корпус, к Малееву, ушли. Слышал про такого красного командира? У меня четверо дядек было, в действующую войну по годам не подошли - к нему мотнули... Назад и один не вернулся. Дядьку Жорку хорошо помню. Спокойный был... ну как вот это дерево. Было: пожар - сарай горит, баба его сума сходит, а он: «Ды-ы, хорошо занялось, не одолеть...» - и пошел что-то свое делать. Ему: «Жорка, что ж ты... Смотри - сарай догорает...» - «Ну, догорит - новый построю...» Дом рубили. Сам знаешь: в таком деле то одно, то другое не ладится. Дядька Иван - тот матерщиной, у того через слово «мат». Дядьку Жорку и не слышно. В самый ярый момент, бывало, только и скажет: «Вот сатана Веревкина...» - и то без злобы, а как бы дивясь: чего это не ладится дело? Думали: сносу не будет такому человеку, а его в первом же бою и убили... Бросили их в конном строю на танки и положили...
А немец у нас в основном за оврагом был... Бедокурили. Конечно, но все больше по мелочи: кур постреляют, погреба почистят... Иной раз случалось, и драли... Тут самолет их упал. Бензин у него кончился - он и спланировал на гору. - Влетел в проселок и обломал себе хвост. Летчик на бричку и за помощью, а нам интересно - никогда такой техники вблизи не видели. Мы к самолету. Толик Ковалев, внук Астахов, и Жебреенок, те годом старше были, первыми к тому самолету поспели. Ковалев, тот досужий парень - себе пулемет снял. Жеребёнок хитрее Трошки, с дальним прицелом самолет облюбовал. Кожу, какая на седлах была, - всю порезал. Добрая кожа на сапоги (он после войны долго в них форс показывал). Вот они, значит, первыми... Ну а мы с Венеи уж после них до того самолета добрались. Соображения большого не было, чтоб забрать чего - что мартышке очки: побили, покоробили, да ни с чем и ушли. На другой день немцы к самолету, а он негожий. Полицаи давай виновных искать, Жеребёнка схватили: «Был?» - «Не был». В морду. Тот в слезы. Высадили передний зуб, «Ну, так кто был?» - «Мишка да Венька, кажись, околачивались там...» За Ковалева смолчал. Ковалева он пуще немцев боялся. Нас с Веней в амбаре три дня голодными продержали. Не признаемся. В домах все перевернули - ничего не нашли. На всякий случай по полсотни шомполов влепили - матеря чуть живыми по домам разобрали.
Жеребёнок долго потом на место выбитого зуба ничего не ставил - до того своим ранением гордился. Бывало, и не весело, а он все улыбаться норовит, чтоб всем прореху его видно было. Нам с Веней другое дело - штаны ведь не скинешь...
А как сад тот, до сих пор цел? - спросил я. - Какой сад? - Да Астахов, о котором рассказывали.
На мгновенье я представил тот сад, заросший кустарником и травой, одичавший, но все еще могучий, еще обильно усыпающий своими плодами землю. Представил его в виде седого сутулого старца, не помышляющего еще о смерти, хотя та уже нависла над ним.
- Сад? Так его же давно нет, - ответил Косоротый. - В пятидесятых годах все дворы налогами обложили - за каждое дерево, за каждый куст плати. По дворам ходили, считали, у кого чего сколько растет. На каждое дерево - свой налог. Пол хутора сады перевело совсем - налог-то был дороже, чем яблок с дерева.
Продолжение следует...
