Прочитал новость о том, что руководство американских военных ведомств, крайне обеспокоено присутствием российских подводных лодок вблизи берегов США. За годы работы на судах Новороссийского пароходства, мне довелось десятки раз бывать у этих берегов, видеть подводные лодки опознанных по флагам и неопознанных стран – в надводном положении и на перископной глубине; слышать многочисленные истории о наших и иностранных лодках, попадавших в самые невероятные ситуации учебной и боевой морской жизни. Какие-то из сюжетов вытерлись из памяти, другие сильно потрясли сознание – как, например, история, рассказанная старшим матросом Николаем Ивановичем.
Этого человека из флотской жизни я запомнил больше других – через часто повторявшийся им вопрос: «А такой узел умеешь вязать? А такой?» Николай Иванович, кажется, родился с концом руках, и вязал им всё, что можно) – но история про узлы выходит за рамки заявленной темы. «А вы знаете, сколько под нами подводных лодок? Об этом вам в училище не рассказывают?» – в обычной манере спросил он однажды в минуты перекура меня и моего товарища – недавних выпускников мореходки. Сам Николай Иванович лет сорок назад пришёл на флот после восьмилетки, и открыто критиковал новую моду получения специального теоретического образования для работы матросом, мотористом и механиком. «А что такое был Карибский кризис, знаете? В училище не сказали?» Мы с товарищем привычно мотнули головами, понимая, что сейчас пойдёт сюжет какой-нибудь истории – некоторые из них были интересны, другие – не очень. Правила игры были таковы, что необходимо было – хочешь ты этого, или нет, – слушать наставника.
– «Действительно, откуда вам знать, если вас тогда родители и в проект не внесли? Ладно, расскажу, а вы слушайте – та ещё история. Был я тогда такой же салага, как вы; и повезло мне попасть в эпицентр этого самого кризиса. Не только мне, но и всему экипажу моего первого в жизни судна. Союз тогда только начинал бензин да мазут возить в страну победившей революции. Габана либре! Гавана нуждается в наших танкерах, иначе встанет жизнь! Возили и по малым портам – Нуэвитас, Сьенфуэгос. Наш пароход привозил столько бензина, что городок потом жил целую неделю. Для меня эти названия были, как песня – это сейчас я знаю, что был в тридцати странах, а тогда – Куба была всей экзотикой мира. Фидель, Габана либре, мучачо, маньяна!
Всё им везли, что могли – раз у нас появился такой друг под боком у Америки. Снабжали его по полной – и он того стоил. Кубинцы – молодцы большие, ходили по улицам обнявшись, и пели. Днём, и трезвые. Знал ли я, что привезли и ракеты? Не знал, врать не стану. Земляк один с сухогруза подмигнул мне по поводу ракет разок, да я ничего не понял. А сухогрузы там пошустрили, конечно, – народу нужного и груза много втихаря в трюмах перевезли. Как только про ракеты стало известно, с той стороны пошёл такой ор, как на одесском Привозе. Но мы об этом знали только от нашего радиста, поскольку стояли на дальнем рейде Сьенфуэгоса. Ближе америкосы не пускали, хотя мы давно должны были разгрузиться и идти домой. Блокада, однако.
Неделю уже стоим, загораем; переловили всех лангустов и барракуд, на кошку зацепили и акулёнка метра в полтора. Рядом суда поменьше – наши и местные. Короче, устали болтаться вокруг якоря; и тут объявляют – из Москвы поступила команда на швартовку. Наше дело – жить по приказу; матросы разбежались на бак и корму, судно малым ходом двинулось вперёд. Моё место было на баке.
Я поначалу думал, что о швартовке все со всеми договорились, но тут такое началось, дорогая мама, – перед нами выстроилась линия больших сторожевых катеров и эсминца; семафорят и даже дали предупредительные очереди; а наш капитан по громкой связи опять нам говорит, что получен приказ из Москвы идти на швартовку, что все должны быть готовыми действовать по аварийному расписанию; и ещё что-то про героизм советских людей – всегда и во всём. Расстояние между нами и катерами сокращается, те опять дали предупредительный огонь, полетели вверх сигналки; а мы идём на них. Самолёт американский пролетел над нами так низко, что хлопнула палуба. Честно говоря, я решил, что это конец – полные танки бензина и мазута, шарахнут из чего угодно – хоть торпедой, хоть бомбой сверху – и в глазах не успеет мелькнуть. Я успел пожалеть, что не женился; а потом думаю – к лучшему. Выглядываю с бака – хоть картину пиши: голубое небо, сине-зелёная вода, очертания берега в милях пяти; и, перед нами, в полумиле, выстроившиеся для расстрела танкера боевые корабли.
И тут случилось чудо! – голос Николая Ивановича неожиданно пресёкся, и он несколько секунд сглатывал комок в горле. – Случилось то, чего никто не ожидал – никто... Справа и слева от нашего носа, в какой-нибудь паре кабельтовых, вдруг всплыли две огромные рубки подводных лодок, – Николай Иванович опять замолчал на несколько секунд - у него текли слёзы. – Ребятки, вы понимаете, – наших подводных лодок! Наших! Здесь, за тридевять земель от Союза. Для меня и сейчас это – как сон: лодки медленно расходятся в стороны, раздвигая расстояние между стоящими по центру катерами; мы полным ходом устремляемся в образовавшийся коридор, за нами чух-чух увязывается какой-то кубинский рыбак – небольшая шхуна, использовавшая шанс прорваться с рейда; сторожевики разбросаны по сторонам, мы идём к заливу. А лодки наши синхронно и плавно уходят вниз. Очень красиво уходят. Какая меня тогда гордость взяла! Слов нет, а слёзы – на глазах. Слёзы гордости за СССР! Какие ребята молодцы! Да все мы были молодцы, все. Одно слово – Советский Союз!
Историю Николая Ивановича я рассказывал пару раз по случаю в компаниях – удивительно, но когда речь доходила до картины всплытия наших лодок, мой голос тоже пресекался; приходилось сглатывать комок и даже смахивать незаметную миру слезинку. Какие, всё-таки, ребята – молодцы! Одно слово – Советский Союз!