Понемногу глаз осваивается, ухо привыкает. Вон там мерной походкой, покачиваясь, прошёл верблюд, ещё никогда не виданный рыцарями. Там, дальше, виднеется красный купол рыночного балагана; подле него маленький негритенок неистово колотит в огромный барабан, зазывая зрителей. Там и здесь в толпе снуют бродячие музыканты, танцовщицы, фокусники; они хватают прохожего за рукав, предлагают показать своё искусство. Ближе к лавкам теснятся нищие, калеки слепцы, безногие, безрукие; их много; они тянут надорванными голосами заунывную песню, просят подаяния именем Христа и Богородицы. Огромный монах прокладывает себе дорогу в толпе; медленно и важно проходит усатый полицейский, расталкивая народ длинным жезлом.
Рыцари проходят мимо столов, заваленных пряностями. Чего только здесь нет: мускатный орех, ящики с корицей, тюки драгоценного восточного перца, остро пахнущий имбирь; дальше идут плоды: горы яблок и слив, румяные душистые персики, целые россыпи винограда, прозрачного, как слеза. А вот и иконописный ряд. Здесь можно купить изображение любого святого, любых размеров, на любую цену.
Но рыцари не интересуются святыми. Их привлекают лавки. Тёплой ароматной струёй повеяло справа. Это лавка продавца аравийских благовоний. Чернобородый купец, прижав руку к сердцу; вкрадчиво убеждает покупательницу: «Эта баночка — единственная во всём Константинополе... Втирайте, госпожа, мою мазь после вечерней зари, и ваша кожа станет белой, как шея лебедя, и упругою, как тетива лука».
Вот лавка шерстяных тканей. Тонкие брабантские сукна и лёгкие кашемировые материи скользят в проворных, ловких руках купца. Далее яркими цветами выделяются шелка: полупрозрачные одноцветные полотнища легчайшего шёлка и тяжёлые тиснёные китайские ткани. Купец, подняв тяжёлую узорчатую ткань левой рукой, правой любовно её поглаживает. На синем поле изображения золотых драконов. Купец вздыхает, он даёт понять, как трудно расстаться с такой замечательной китайской тканью.
Рыцари проходят мимо лавки изделий из слоновой кости: здесь выставлены массивные молочно-белые запястья и подобные кружеву браслеты затейливой узорчатой вязи. В изумлении останавливаются рыцари перед лавкой перса, продающего ковры. Над коврами склонился дородный купец с пурпурно-красной бородой. Антуан де Брие, юный паж королевы, рванулся вперёд, желая во что бы то ни стало потрогать руками необыкновенную бороду. Осторожный переводчик мягко, но настойчиво потянул его назад и пояснил рыцарям: «Борода перса окрашена киноварью».
Рыцари идут дальше. Вот, наконец, и долгожданная лавка ювелира. На подушке чёрного бархата белеют две жемчужные нити. Рядом с ними серьги, бирюзовые застёжки для плащей, а посреди прилавка, в ларце, обтянутом кожей кобры, — чудесное ожерелье. Вспыхивая искрами, мерцают дымчатые топазы, зелёные изумруды, кроваво-красные рубины. Но что это? Ювелир заметил приближение рыцарей; он сдвинул брови, и мгновенно исчез куда-то чудесный ларец с ожерельем, а рядом с ювелиром выросли два атлетически сложенных, чёрных, как смола, эфиопа. Они застыли недвижно, как изваяния; только под шелковистой кожей обнажённых до пояса тел чуть заметна игра могучих мускулов, да движение огромных белков выдаёт пристальный взгляд, следящий за рыцарями.
За лавкой ювелира рыцарей внезапно остановил громкий оклик на родном языке. Рыцари оборачиваются. Ба, да это молодой граф де Блуа, весельчак и любимец короля. В чём дело?
Король велел всем рыцарям, вступившим в город, собраться к обедне в католической церкви, а к ней надо идти по улице Башмачников, всё прямо — до итальянского квартала. «Разве вы позабыли, что завтра день святого Дениса — заступника и покровителя нашего королевства?»
День святого Дениса, патрона французского королевства, праздник для двора и рыцарства. Католическая церковь итальянского квартала была переполнена.
Король, епископы, бароны, рыцари, все, кто вместе с королём вступили в Константинополь,— собрались под сводами церкви. Обедня в этот день обещала быть особенно торжественной.
Там и здесь толпились рыцари. Под наплывом новых впечатлений они почти не понижали голосов, забыв о том, что находятся в храме. У статуи богоматери о чём-то спорили неугомонные гасконцы, слышались отрывистые звуки их быстрой гортанной речи. К ним подошёл высокий горбоносый рыцарь в голубом плаще. Это Аркамбод де Бурбон, один из самых надменных сеньоров. «Слышали ли вы, — спросил он, — что позволяют себе эти вероломные, гнусные греки? Они заперли все городские ворота и не впускают в город наших рыцарей, большинство которых осталось там, за стенами Константинополя!» Возгласы возмущения были ответом на эту речь. Гасконцы подняли такой шум, что королевский капеллан бросился их унимать, напоминая о должном уважении к святому месту.