Отрада похоти людской питает памяти забвенье,
И в мановении веков не обрести о них поминовенье.
И крик, и смех, и боль, и слезы - все в одобрении чужом едино,
А наблюдение живой, искрящейся натуры, увы, презрительно не мило. Сияет медленное Солнце, своим лучом макушки грея,
А человек, с опущенным лицом, глядит в стекло, себя в нем лицезрея.
Кривится в зеркальце карманном, его бессмысленный мирок,
А на душе его печальной, висит амбарственный глухой замок. Ни входа нет, ни выхода, но все же,
Ему мила жизнь одиноко узкого угла,
И пусть там нет других, хотя бы на него похожих,
Не устрашит его пустых изображений мгла. Он предпочтет метаться в тьме туманного сознанья,
В бреду рождать себе уныние и боль,
И вот, из чрева дум его больных, от всякого соображанья,
В полуденный рассвет, прорвется, вдруг, кричащий ноль. И станет здесь, в миру для криков чуждом,
Под ясным и приветливым лучом,
Искать себе приемлемую форму,
Вести со всеми споры ни о чем. А по итогу, множество свое размножив,
Шальна