Петухи заголосили, луна за вербы ушла.
Мы к лодке, она на замке. Веня ломиком замочек поддел – дужка набок. Собаки Мельниковы лай подняли. Двери открылись. Вскочили мы в лодку, отступать некуда, и в бега по течению. Веня говорит:
- Нам бы только мост проскочить, а там берега заросшие — не поспеть им за нами».
Летим мы к мосту, а мельник с сынами догадались - на перехват бегут, ружья с ними, «Ах!», «Бах!», крик... Влетели под мост, а воды много, под самый настил. Я в лодку ее заклинило. Слышим: над головой сапоги молотят - хана. Потопят нас, как щенят, никто и знать не будет.
- Где?.. Кто?.. Нету... — кричат. — Как нету? Только были, не могли потонуть
Тут старший из сыновей мельника, Славка Пончик (так его дразнили) и говорит: «Подержите за ноги, я под мост гляну...» А Веня обрезом в просвет целит: «Сейчас я ему, гаду, закатаю...» - «Не надо, Веня...» - шепчу.
-Нет, закатаю - Вот какой отчаянный человек был мой друг Веня.
Заглянул Мельничонок, его видать, нас нет, полный мрак, «Кажись, нету...» - говорит. «Утонули, что ли?..» - голоса на мосту. «У, баста... Лодку жалко, хорошая была...»
Подождали мы, пока разговор стихнет, и начали думать, как выбираться нам из такого плена. А прижало нас так, что с лодки никак не выбраться. А ну вода прибудет, как котята, потешимся. «Что делать? » На помощь звать - Мельник прибежит - опять погибель. Тут Веня и говорит: «Давай в лодку воды нальем. Лодка осядет, а мы и проскочим». В лодке баночка была. Веня руку просунет к воде, зачерпнет и под себя, под себя... Вот мы в воде чуть не по глаза, а Веня все черпает и черпает... Дело в конце марта, только лед ушел, по утрам еще морозцы перепадали. Вода холодная. А он знай, себе добавляет. Никак не хочет сдаваться. Вот какой упорный человек был мой друг Веня. Слышим, заскрежетала лодка. В мост руками подперли - пошла...
С того времени, что ни день - у нас мешок рыбы. Все: «Как? Откуда?..» - «Наловили». - «Как так наловили - столько нельзя наловить». - «А мы наловили...»
В тот день, как случилась эта история, у нас болезнь получилась - спички промокли, а без них снасти наши не действуют. Выплываем в Рог - это выше отсюда, там Деркул бараньим рогом петляет, название оправдывает. Выплываем. А дело в начале апреля было, Деркул хоть и в своих берегах, а еще неспокойный. А в рогу деревья, вывернутые полой водой, а в деревьях тех: сазан, карась, да сом... Мальков тогда и за рыбу то не считали. И никакой снастью их там не взять, кроме как нашей. Приготовили снаряд - поросенок так пуда на два. А к тому времени, должен тебе сказать, бикфордов шнур у нас на убыль пошел, и начали мы его жалить. Отрубим с сигарету, запалим, и пошли снасти за борт. На берегу у нас два дублера, как только снасти плюхнулись в воду, они нас по команде с этого места и срывают веревкой.
И вот неувязка - спички промокли, Сушим на солнышке - время дорогое уходит. Веня в досаде без конца на часы смотрит. А часы те старинные, стекло на них выпуклое. Я говорю:
- Стеклом и запалим...
Мигом часы раскурочили. Взялся я палить. Нацелил луч на кончик шнура, держу. А рука замерзла на холоде - так и трясется, так и трясется, не удержишь. Вижу: задымился шнур, отнимаю стекло - не горит. Снова держу, и снова дымит, стекло уберешь - не горит.
Держу, держу... Рука одеревенела, в глазах мутится. Держу. Вдруг слышу, Веня орет. Смотрю - пол шнура уж сгорело. Оторопели, одурели. «Тяни!» - кричим. Те на берегу и дернули. Снаряд по лодке от хвоста к носу. Мы к нему - он от нас. Он к нам - мы от него - в воду! И тут как ахнет. Только и видел: деревья в небо летят. Мы с Веней вниз, в яму бездонную. Очухались - на берегу уже. Мы мокрые, дублеры мокрые. Лодки нет, в голове беспрерывным гулом колокол звенит. Наклонились надо мной товарищи мои, рты разевают, а что орут - не слыхать. Звон нескончаемый. Испугался, ну, думаю - оглох. Нет, повезло. Чую: на место вертается слух мой. Я от радости и улыбнись. Как только улыбнулся, так вот она, улыбка, и запечатлелась на лице. С тех пор вот уже более сорока лет улыбаюсь, но слух, должен тебе заметить, поважнее внешности, слух на месте...
- А как же Веня? - спросил я, - живой остался?
- Веня? А что же ему, жив, конечно, — сказал Косоротый тем удивленным тоном, словно с Веней ничего и не должно было случиться.
Слух не пострадал. Даже лицо нетронутым осталось. У него, скажу тебе, на другую крайность пошло. Так ему, бедолаге, мозги перетрясло в тот день, что скоро талант к художеству у него объявился. Бывало, Сталина нарисует - от карточки не отличишь. Или бабу голую. Баб голых любил рисовать. Нарисует - ну живая и все. Смотришь, и глаз радуется.
Продолжение следует... https://zen.yandex.ru/media/id/5d9ad712c7e50c00afe2f233/korni-chast-4-5da37f143642b66f6ba1eddb
