Накануне первой застольной репетиции Оля проснулась среди ночи — проснулась сразу, от внутреннего толчка. Сна как не бывало. Сердце сжато и лежит тяжелым ледяным комком. И она с полной ясностью поняла: сегодня решится вся ее жизнь. В роли Татьяны слов было немного, она знала их наизусть — твердила про себя дни напролет. Слова эти вертелись в голове во время посторонних разговоров, за едой, в метро, автобусе. Она ловила себя на том, что в самом людном месте неожиданно произносила вслух слово из роли и потом смущенно покашливала и начинала бесцельно рыться в сумочке.
Дома, застыв перед зеркалом, пробовала выражение лица, интонации. Eе волновало, мучило одно опасение — не опpавдать ожиданий, не заставить ахнуть студентов и самого Николая Николаевича. Проснувшись, Оля вскочила, накинула халатик, зажгла свет и бросилась к зеркалу. На нее глянуло лицо с огромными испуганными глазами. Хороша красавица! Решив, что заснуть уже не сможет, стала приводить себя в порядок.
Сперва «сделать себе лицо», как говаривала Люся. Люся Васильева, студентка выпускного курса, с первых недель взяла шефство над Олей. Она учила ее: роли нужно вырывать — их на блюдечке не подносят. И она действительно при подготовке учебных спектаклей осаждала педагогов. Ходила в ректорат и добивалась выигрышных ролей.
Актрисе нужно обеспечить себе покровительство режиссера. На pепетициях она садилась в первом ряду и на режиссерском показе громко шептала: «Удивительно! Как верно! Гениально!» И талантливые, житейски искушенные режиссеры, бывало, ловились на эту очевидную лесть и считали Люсю чуткой, тонкой, умной. И хотя таланта у Люси не было, ей давали первые роли и в одном столичном театре уже держали для нее вакансию.
Когда в институте заговорили о том, что на первый курс приняли красавицу, Люся тут же разыскала ее, предложила дружбу. Она охотно прогуливалась по коридорам института под руку с Олей, то и дело попадаясь на глаза нужным людям. А Оле льстила близость этой всегда модно одетой, уверенной в себе почти уже актрисы, премьерши, звезды, которая как бы подчеркивала своей фамильярностью, что передает ей первенство по наследству. Именно Люся ей внушила: первое впечатление - всё! Потом за это многое простится.
Оля достала подаренный Люсей рижский витаминизированный крем и стала лихорадочно втирать в кожу лба и щек. Потом началось примеривание блузочек, укладка волос. Уже светало, когда Оля, почти совсем одетая, осторожно ступая, чтобы не разбудить мать, вышла в коридор, где стояло трюмо, - оглядеть «весь ансамбль». Она включила бра, отступив на шаг, охватывая себя разом, и замерла-из кухни доносились приглушенные голоса.
Незнакомый женский голос говорил: "Избаловала дочь, теперь расхлебываешь! Мало ли что ей не нравится! Делай как нужно тебе!"
Мать вздохнула: "Для кого же я живу! Мое все уже позади."
И снова этот же голос ответил: "Вот, думаешь, она спасибо скажет. Нет, Нина, пока жив человек, всё у него впереди. Последний вздох и то впереди! А на живом человеке ставить крест — непрощенный грех!"
Оля через стекло двери заглянула в кухню. Мать сидела на табурете, откинувшись к стенке, бледная, заплаканная. За столом, широко расставив локти, горбилась вороной остроносая, остроглазая женщина. Ей можно было дать и пятьдесят и семьдесят.
Мать неуверенно проговорила: "Но как отобрать у нее комнату? Она уже взрослый человек, своя жизнь..."
Остроносая женщина сказала: "Перебьется."
Мать продолжила: "Потом, знаешь, у артистов как — дома готовятся, вслух роли учат, а тут я буду у нее постоянно на глазах".
И на это нашёлся ответ у женщины: "А в общежитии лучше? По четверо в комнате и ничего, устраиваются. На артистов кончают, и в люди выходят. Брось, Нина, придумывать. Жалеешь! А она тебя?"
Оле стало стыдно подслушивать, и она вошла в кухню. Мать испуганно встрепенулась: "Разбудили!"
"Какое! Вон уже и намазюкалась!" - сказала женщина и неожиданно легко и гибко встала и вышла из-за стола. Стремительно, широко протянула руку: "Давай знакомиться, Ольга! Про тебя знаю. Про меня мать не говорила? А мы ведь с ней подружки! Доброквашина, Анна Ильинична."
Она говорила скоро, весело, то и дело оглядываясь на мать, но Оле казалось, что при этом ее светлые глаза смотрят на нее не отрываясь, странно пристально: "Ну, садись, тебя обсуждаем. Как с дневной пришли, так всю ночь и пробалтали. Выкладывай, Нина." Оля присела.
Мать вздохнула и устало, будто равнодушно проговорила: "Отца, в той семье...выгнали, жить негде....ночует где попало — то у друзей, то на вокзале..."
Оля уже смутно догадывалась, и теперь все ee предрепетиционное волнение, раздражение от ночной бессонницы и еще какое-то неуловимое, тревожное чувство, которое вот уже несколько дней точило ее изнутри, все это вылилось в приступ такой злости, что в голове у неё зашумело и она, не владея собою, истерически закричала: "Какое нам до него дело! Пусть катится! Унижаться будешь, да? Без меня! Ненавижу! Комнату ему мою отдать? Не подумаю! Пока я здесь живу, ноги его не будет в моей комнате!"